Авторизация
Пользователь:

Пароль:


Забыли пароль?
Регистрация
Заказать альбом


eng / rus

Колин МАКИННЕСС.Абсолютные новички

Но достать его они не смогли. Все, что они получили, это старую продавщицу фруктов, которая вышла из другой двери и подошла к ним. Представьте себе эту картину! Эта старая женщина, со встрепанными седыми волосами и лицом, пылающим от ярости, она стояла окруженная этой толпой и орала на них. Она назвала их кучкой трусов и отъявленными ублюдками, всех до единого, а они стали орать на нее, и я не мог разобрать ни единого слова. Но она и не шелохнулась, эта женщина, а ее муж внутри поднял жалюзи на окнах, и наконец-то появилась полиция, на этот раз в нескольких фургонах, они пробрались сквозь толпу, начали махать руками, забрали юного Африканца, потом разделились на дюжины и разогнали всю толпу — на этот раз с дубинками в руках.

После этого я захотел немного побыть наедине с собой. Я уехал из этого района, добрался до большого открытого пространства в Вормвуд Скрабс, и сел на траву, поразмышлять. Ибо то, что я увидел, сделало меня слабым и отчаявшимся: в основном из-за того, что, кроме этой старой овощной женщины (которая после смерти сразу же отправится в рай, словно сверхзвуковая ракета — ничто не помешает этому), никто, абсолютно никто не оказал противодействия всему этому. Ты оглядываешься в поисках членов другой команды — хотя бы нескольких, — но нет ни одного. Я имею в виду, нет ни одного из нас. Пики боролись, потому что им приходилось. Но не было ни одного из нас.

Когда такие вещи случаются с вами, пожалуйста, поверьте мне, это все равно, как если бы камни поднимались с тротуара и били вас в лицо, и дома бы падали, и небо бы обрушилось вниз. То есть, все, на что вы опирались, и все обычные вещи стали бы вытворять нечто совершенно неожиданное. Ваше чувство уверенности, и все, на чем оно зиждется, просто исчезает.

Я отряхнул свою задницу и поехал по Вуд Лэйн в Уайт Сити, где находится старое здание Би-би-си, этот великолепный модернистский дворец, откуда идут телепослания на всю страну. И я посмотрел на него и подумал "Боже мой, если бы я смог пробраться туда и все рассказать им — миллионам! Просто провести их до железнодорожной станции, за четверть мили отсюда, и показать им, что творится в столице нашей страны! " И я бы сказал им "Если вы не хотите этого — ради Бога, приезжайте и остановите это — все вы! Но если вы именно этого и хотите, тогда я не хочу вас, и тогда прощай, Англия! " Потом я повернул назад, в свой район, окруженный железными дорогами, — вернулся из Белого Города в Коричневый Район — и пока я путешествовал вокруг станции, я увидел еще одну обнадеживающую сцену, остановился и поглядел.

Это был маленький старикашка в суконной кепке и с поднятым воротником, он вцепился в юного Пика так крепко, что сначала я подумал, что он его арестовывает или собирается нанести ему какой-нибудь вред. Но нет! Очевидно, этот парень сказал старикану, что живет в Неаполе и колеблется по поводу возвращения домой, и этот старый чудак, вспомнив вновь свою молодость, должно быть, схватил его за руку и сказал: «Все отлично, сынок, пойдем со мной», и отправился, держа цветного парня за руку, с выражением на лице, говорившем «если вы тронете его, то тронете и меня тоже»! И я подумал, почему единственные двое защитников, которых я увидел, были пожилыми?

Но это навело меня на мысль. Я поехал обратно в Уайт Сити, припарковал свою Веспу и зашел на станцию, посмотреть, что к чему. И, конечно же, там стоял молодой Пик, и я подошел к нему, улыбнулся огромной улыбкой, что стоило мне больших усилий, и спросил, как дела? и не хочет ли он, чтобы я подвез его домой на своей Веспе? Он немного сомневался, но я спросил, где он живет, и продолжал беседовать с ним, потому что я открыл для себя, что если ты все время говоришь с тем, кто тебя подозревает в чем-либо, сам звук твоего голоса обычно завоевывает их. Он ответил, на бульваре Бленхайн, я сказал, садись, и я доставлю тебя туда. Когда мы выходили, продавец билетов спросил, захватил ли я с собой железный лом, просто на всякий случай? Тоже мне умник.

Так что я оседлал Веспу и пытался завести разговор с парнем, но тот просто обхватил меня и на все отвечал "Ага, мужик! ", и когда мы проехали мимо группы зевак, раздались один-два крика, свист, понятное дело, просвистел кирпич, и несколько парней выбежали на дорогу нам навстречу, но я сворачивал или прибавлял скорость, и мы добрались до бульвара Бленхайн без неприятностей. Я был взвинчен и ожидал погони на мотоциклах и большой толпы, но ничего не случилось. И это было самой удивительной штукой в Неаполе в тот день! Все это неожиданно появлялось то там, то здесь, то где-нибудь еще, а потом утихало, так что никто не знал на каких улицах сумасшествуют, а на каких все мирно и спокойно.

В общем, я проводил парня до двери, а из-за занавесок торчала куча темных лиц, и он пригласил меня зайти. Ну, откровенно говоря, теперь я начал немного сомневаться. Не то, чтобы я боялся, что это увидят мои люди, нет, я немного боялся самих Пиков! В конце концов белые лица похожи друг на друга — особенно в такой день. Тем не менее, я подумал, что надо прекратить бояться, иначе мне ничего не добиться, и поэтому я сказал, конечно, почему бы и нет, я бы с удовольствием, но позволь мне сначала затащить Веспу и поставить ее в холле. Итак, мы зашили внутрь, и там я нашел нечто вроде военного штаба Вест-Индийцев. Парень сразу же объяснил, что я не из организации Белая Сила или чего-либо подобного, и они похлопали меня по спине, хотя некоторые смотрели на меня чертовски подозрительно и не разговаривали со мной. Мне дали бокал с ромом, и кто-то спросил, что я думаю по поводу всего этого? А я ответил, что мне стыдно и противно. Один из них сказал, ну, что же, в любом случае я — первый белый человек за сегодняшний день, который смотрит им в глаза, когда говорит с ними.

И зазвонил телефон, и высокий Пик с лысой головой взял трубку — и верите ли, он говорил с людьми из Кингстона, с Ямайки! И он довольно серьезно поболтал с парнями на родине, и мне не понравилось многое из того, что он говорил, и я подумал, как будут чувствовать себя люди моего цвета кожи там, в Кингстоне, окруженные тысячами цветных лиц, когда новости дойдут? И я так же подумал, что, возможно, по всему Неаполю Пики звонят в Тринидад, и в Гану, и Нигерию, и бог знает куда еще, и рассказывают им эту историю? И как будут относиться к белым во всех этих местах? Ведь местные глубоко ошибаются, считая, что все Пики работают в Лондонском Транспорте или на стройках — в то время как многие из них являются бизнесменами и профессионалами, которые знают, что к чему: например, этот лысый тип владеет цепью фешенебельных парикмахерский салонов.

Потом один из подозревавших меня в чем-то Пиков спросил, считаю ли я Английским складом жизни стремление нападать на 6 000 человек в районе, где живет 60 000 белых или более, и если мы, белые парни, хотим показать, какие мы отважные, почему мы не выбрали район, где белые в меньшинстве, к примеру, Гарлем? Я мог дать на этот вопрос кучу ответов, но остальные моментально заткнули его — вообще, что меня больше всего удивило, по середине всего этого, это то, какими чертовски вежливыми все они были по отношению ко мне. А потом они стали говорить о планах, и один сказал, что закон и полиция бесполезны, и нужно установить свое собственное бдение; а еще одни сказал, что в Ноттингеме Пиков перемещали в специальные районы «для их собственной безопасности», но если кто-нибудь собрался «переселить» его, он бы, черт возьми, остался здесь, потому что это его дом и его жена и дети родились здесь, и он служил в Британских ВВС, и он такой же подданный Королевы, как и кто угодно другой. А я начал чувствовать себя неловко, как вы можете себе представить, потому что, конечно, я частично был согласен с ними, но я так же хотел держаться своих. И чувак-парикмахер это понял, и он со своим сыном, которого я подвез, проводил меня до двери, осторожно открыл ее, сказал, что все чисто, и я вытащил свою Веспу на дорогу. А парень вышел на тротуар, поблагодарил за все, пожал мою руку и улыбнулся мне.

Ну, что ж, подумал я, мне бы лучше добраться до дома, посмотреть, происходит ли что-нибудь там, а также выяснить, все ли в порядке с Клевым. Так что я тронулся с места и завернул за угол, где восемь или больше парней толкнули мой скутер, стащили меня с него, и я оказался спиной к стене, а их лица в шести инчах от меня. И что мне нравилось больше всего, так это то, что здоровяк, стоявший ко мне ближе всех, держал что-то, завернутое в журнал научной фантастики.

К счастью, события дня так возмутили меня, что я больше не испытывал страха. А так же, хоть я и нервный тип, но когда случается кризис, я обычно удивляю самого себя тем, что остаюсь хладнокровным — как бы сильно не стучало сердце у меня в груди. Поэтому я стоял спокойно, словно скала и смотрел в глаза парнюгам в ожидании, а одна рука сжимала в кармане связку ключей и один палец, средний, был в кольце железного брелока.

— Мы тебя видели, — сказал здоровяк.

— Негролюб, — сказал другой.

Когда я увидел, что любитель фантастики вытаскивает свой тесак, я хлестнул его ключами по лицу, а другого пнул сами-знаете-куда. И все началось! Я ожидал смертельного боя, нанося удары куда попало, пока внезапно не понял, что я не один — вообще-то, в какой-то момент мне даже было не с кем драться, потому что с ними дрались два других парня, поэтому, не выжидая случая, чтобы снять шляпу и спросить, кто они такие, черт возьми, я подбежал к своей Веспе, схватил металлический насос и ударил им по чьим-то черепам, и посмотрите-ка! Теды бежали, кроме одного, хнычущего на тротуаре, а я жму руки Дину Свифту и Печальному Пацану.

— Доктор Ливингстон, осмелюсь предположить, — сказал Свифт.

— Конечно, он самый, черт побери! — проорал я.

— Этот друг сделал мне больно, — сказал Печальный, потирая свои руки, выглядел он очень бледным и злым.

— Мой бог! — кричал я, вороша их прически и чуть ли не целуя их. — Так вот что свело вас вместе!

Тед попытался подняться с тротуара, и Дин толкнул его назад и наступил ему на шею своей итальянской туфлей.

— Мы слышали про грядущие беспорядки, — сказал он, — и подумали, что надо пойти и посмотреть.

— Вечерние газеты только про это и пишут, — сказал Пацан.

О, как же я не был не рад! И как я был рад, что это два парня моего возраста, два любителя джаза, неважно, что разных направлений, и неважно, что один из них бездельник, а другой наркоман, потому что мне казалось, что доказать свое поклонение таким великим цветным, как Тасди и Мария, действительно было важным для них.

Дин поднял мою Веспу, проверил мотор, и сказал:

— Ну что, куда мы теперь? Чем займемся?

— А как быть с этим? — я показал на Теда, которого за волосы держал Печальный Пацан.

Дин подошел к нему.

— Ты полон говна, не так ли? — сказал он, махая кулаком перед носом этого зомби.

— Че я сделал? — спросил парнюга.

Вот и все! Вместе со своей маленькой группой он пугал тебя так, что пот прошибал, но сейчас он выглядел такой слякотью, что трудно даже было разозлиться на него.

— Че ты сделал? — спросил Дин Свифт. — Ты родился — вот это твоя сама я большая ошибка.

Урод, понимая, что его не покалечат, набрался смелости.

— А…, — сказал он. — Ну, несколько черножопых получили свое. К чему весь этот шум?

Дин взял его за шиворот, отвесил ему по полосатым джинсам пинок, которому позавидовал бы сам Стэнли Мэттьюз, и посоветовал ему быстро исчезнуть. На углу эта штука выкрикнула "приходите завтра, мы вас уроем! " и скрылась из виду.

Затем, когда мы обсуждали это и вертели в руках тесак, кто вывернул из-за угла, как не ковбой: один из этих молодых, одутловатых, сутулых, и каска чуть ли не набекрень, и ботинки слишком велики для его атлетических ног — обычно эти молодые оказываются менее приятными, если можно так выразиться. И он посмотрел на Веспу, на нас троих, на металлический насос, на тесак, и спросил:

— Что это?

— Ты вовремя подоспел, сынок, — сказал Дин.

— Я спросил, что это? — повторил коп, показывая на тесак.

— Этим, — сказал Дин, — местные парни, которых вы не можете контролировать, пытались прикончить моего друга.

— Какого друга?

— Меня, — сказал я.

— А почему ты держишь этот насос?

— Потому, что я пытался защищаться им, — сказал я ему.

— Так ты тоже участвовал в этом? — спросил ковбой.

— Так точно.

— Но ты говоришь, что на тебя нападали?

— Ты начинаешь врубаться, дружище, — сказал Дин Свифт. — Ты, оказывается, скоростной.

Коп уставился на Дина. Но Дин уже довольно часто встречался с такими взглядами и выдержал его достойно.

— Называй меня «офицер», — сказал ковбой.

— Я и не знал, что вы — офицер, капитан. Я думал, вы — младший констебль.

Ковбой поглядел вокруг, словно в поисках подмоги, и сказал:

— Все вы едете в участок.

— Почему? — спросил Дин Свифт.

— Потому что я так сказал, вот почему.

Дин захохотал как сумасшедший. И хотя я разделял его чувства, я не был доволен, потому что все, чего я хотел, это немедленно убраться отсюда.

— Послушайте, капитан, — сказал Дин Свифт. — Разве вы не должны арестовывать нарушителей закона? Они побежали вон в ту в сторону, вся ихняя шайка.

— Если ты не закроешь рот, — сказал ковбой, — я тебя сам вырублю.

— Почему? — сказал Дин. — Ты боишься Тедов, что ли?

— Успокойся, Дин — сказал я.

— Господи, конечно, он боится! — воскликнул Свифт, поворачиваясь к Печальному Пацану и ко мне, словно объясняя что-то, очень хорошо всем известное. — Он молод, он один, он не бывал раньше в таких передрягах — он сдирал штрафы за неправильную парковку на широкой автомагистрали.

Этот коп покраснел и, благодаря усилиям Свифта, нарушил первое правило тайны всех фараонов — никогда не вступать в споры. Потому что как только люди слышат, что коп спорит, и видят, что он — такое же человеческое существо, как и все остальные (будем великодушными), они сразу же понимают, что он просто обеспокоенный мужик в забавном костюме.

— Мы не боимся неприятностей, — сказал молодой ковбой.

— О нет! — воскликнул Дин, теперь заводясь по-настоящему. — Если вас достаточное количество, то, конечно, вы не боитесь. Все мы помним, как вы тщательно вычистили улицы, когда сюда пришли Б. и К. или полковник Тито. Но если вас мало, а проблем вокруг вас становится все больше, и начинают летать вот такие вот металлические изделия, вы не можете этого вынести, и не можете остановить это! Уж точно не в этой дыре. Если бы это было в Челси или в Белгравии, вы бы остановили все довольно быстро, возможно…

Подкалывая ковбоя, Дин, мы оба это заметили, потихоньку отходил от него, и кидал взгляды на нас с Печальным, и мы делали то же самое, и неожиданно Дин проорал мне "Домой! ", и ткнул копа тесаком (правда, рукояткой), и когда он отступил назад, все мы бросились врассыпную, и пока Дин уводил за собой представителя закона, я умудрился удрать вместе с Печальным на своей Веспе.

Я крикнул ему, когда мы мчались:

— Наш город опасен! Никто не знает этого, но наш город становится опасным!

— Ты тоже, — проорал Пацан, когда мы миновали перекресток.

— Всем нужно это знать! — прокричал я. — Мы должны каким-то образом им рассказать!

— Ага, — ответил Печальный, когда мы сворачивали на мою улицу.

Дома все вроде бы было спокойно, и я поднялся на второй этаж и ворвался к М-ру Клевому. Он был у себя, но с белым глазом, полосами пластыря на лице и своим сводным братом Уилфом, которого вы, возможно, помните. "Привет! " сказали мы все вместе, и я попросил Клевого рассказать всю историю.

Его поймали, как он сказал, в садах Оксфорда, где он навещал свою Ма, и они начали кидать горящие тряпки в окна, и Клевый вышел, чтобы сделать несколько замечаний. А когда разгорелась ссора, его брат Уилф (к моему огромному удивлению, должен сказать) показал на собственном примере, что родные узы сильнее, нежели предрассудки, и встал на защиту Клевого. Проезжавший мимо чувак, оказавшийся вдобавок членом совета графства, подвез их до дома на своей развалюхе, и вот они сидят здесь, и налюбоваться на них невозможно.

— Ну, что ты думаешь обо всем этом, Уилф? — я не мог удержаться и спросил этого чувака.

— Мы еще не видели, чем это закончится, — сказал он довольно кисло. — Вот и все, что я могу сказать.

— Закон теряет силу, если она вообще когда-нибудь у него была, — сказал М-р Клевый. — Две стороны просто зашли слишком далеко, и происходит это прямо на улицах.

— Удивительно, — сказал Печальный Пацан.

— Закон в этот район никогда даже и не заглядывал, как бы там ни было, — сказал Уилф.

Теперь мне нужно было сделать вещь, которую я давно уже задумал, а именно, сделать несколько телефонных звонков. Так что я собрал все четвертаки, что смог найти, и спустился к Большой Джилл. Там никого не было, но я достал ключ из тайника в сливном бачке, вытащил свой блокнот и сел за телефон. Потому что я был вынужден обзвонить всех, кого я только мог вспомнить, и рассказать им, что происходит.

Хорошо известно, что, звоня по двадцати номерам подряд, например, когда затеваешь вечеринку, более чем до половины дозвониться не удается. И я добрался лишь до четверти — вдобавок ко всему было сложно миновать всяких секретарш или даже телефонистку. Я дозвонился до В. Партнерс, тот терпеливо меня выслушал, выдал несколько умных замечаний, сказал, что это позор, и что я должен сделать несколько снимков всего этого, если, конечно, возможно, для выставки. Манни дома не было, но до Мириэм сразу дошло то, о чем я говорил, и она пообещала, что все передаст Манни, как только увидит его. Я позвонил Дидо в Мирабель, и она сказала, что я, противный мальчишка, прервал ее вечернюю еду, но, конечно, она передаст своему редактору все, что я сказал, и у нее много цветных друзей. В Подозрительном и Chez Nobody заинтересовались гораздо больше и сказали, что обязательно распространят эту историю.

В этот момент у меня кончились пенни, и я немного подискутировал с оператором, могу ли я заплатить серебряными за все последующие звонки. Я не застал Зови-Меня-Приятелем, и это, наверное, было к счастью, а секретарша Пикантного Парня сказала, что послание принято — да, она все это записала. Я даже позвонил Д-ру А. Р. Франклину, который все внимательно прослушал, спросил, как мой Папаша, и посоветовал беречь свое здоровье. Потом я вытряхнул всю копилку Большой Джилл, она представляла собой резиновую пепельницу в форме лифчика, и позвонил в ежедневную газету Миссис Дэйл, и попросил к телефону М-ра Дроува. Я добрался и до него, к всеобщему изумлению, и сказал ему, что меня он, скорее всего, не помнит, но сам он — кусок говна, и я его вздую, если когда-нибудь встречу — и неважно, будет ли у него при себе сложенный зонтик или нет. После этого я почувствовал гораздо лучше, и после третьей попытки вломился на вечеринку, устроенную экс-Деб в Чизуике, и, хотя, судя по голосу, она была без башни, пообещала, что приедет прямо сейчас. Я, кстати, решил даже попробовать звякнуть Сюз и Хенли в Кукхэмовский дворец, но передумал. Конечно, я звонил Уизу, но никто не поднимал трубку, даже его женщина.

Но даже в разговоре с теми, которые поняли это лучше других, я столкнулся с огромной сложностью — передать то, что происходит: то есть весь размах, всю серьезность, и что это все-таки Британские острова. Потому что хоть большинство из них и слышали что-то, мне казалось, что в атмосфере витает дух какого-то заговора — все притворяются, что всего происходящего в Неаполе на самом деле не было; а если даже и было, то не имело никакого значения.

После этого я поднялся к себе на чердак, смыть грязь и кровь, и на секунду прилечь и перекусить чего-нибудь. И пока я все это делал, раздался легкий стук, и в комнату проник Великолепный Хоплайт. Выглядел он немного диминуэндо, и улыбался скорее нервно, и был одет в пляжный халат и свои Сардинские туфли.

— Боже! — сказал он. — В какое время мы живем!

— Садись, красивый. Можешь повторить это еще раз.

— Ты весь в синяках, дитя, — сказал он, пытаясь дотронуться до моих первобытных шрамов.

— Руками модель не трогать, Хоп, — сказал я ему. — Как у тебя дела?

Хоплайт встал, развернулся так, что пляжный халат сделал такую штуку из Королевского Балета, снова сел и сказал:

— О, никаких жалоб. Но мне это все не нравится.

— Кому это нравится?

— Кому-то, должно быть, нравится, иначе бы этого не случилось, — сказал он.

— Умница. Ты вообще выходил из дома?

Он немного распахнул халат, чтобы продемонстрировать свои нагрудные украшения.

— Одного раза было достаточно, — сказал он. — Глянул мельком, и быстро домой.

— Мудрый ребенок.

— Я полагаю, это ты днями напролет борешься с битвами! — Его глаза сверкнули.

— Битвы победили меня.

Он запахнул халат. — Я слышал ужасные истории…

— Да?

— О, да. Ecoutez-moi. Шлюха из магазина сладостей (худая сука) сказала мне: «И когда мой муж поднялся с земли, держась за спину, я увидела, что из нее торчит нож».

— Чей нож?

— Темного незнакомца. На самом деле, дорогуша, я знаю, ты любишь их, но они такие злые. И еще кое-кому, кого я знаю — ему сделали тридцать семь швов на шею.

— Прямо как ожерелье.

— О! Не будь таким черствым.

Хоплайт снова встал.

— Невинные страдают за виноватых, — сказал он с небольшим вздохом. — Я думаю все, чего желают большинство рабов, живущих в этой колонии, это чтобы их просто оставили в покое — я говорю про представителей обоих оттенков и строения кожи.

— Да, — сказал я.

— Я вот, например, — сказал Хоплайт. — Извращенец вроде меня, с самым толстым досье в отделе нравов, просто хочет избежать грязи, взбалтываемой безо всякой нужды.

Я тоже поднялся и сказал:

— Я люблю тебя, Хоплайт, да и как тебя не любить, но как-нибудь, в один прекрасный день, надо будет обязательно сказать тебе, что ты — хуже девчонки.

— Ты так думаешь? — сказал он, вполне довольный.

— Или, говоря иначе, дурак.

— О, это мне не нравится…. Вовсе не нравится. Знаешь ли, я открыл целый склад твоих мнений, даже если они иногда бывают такими жестокими….

— Но если это так, Великолепный, то позволь, я скажу — по-моему, мир делится на тех, кто, когда они видят автоаварию, пытаются что-нибудь сделать, и тех, кто стоит рядом и глазеет.

— Ты был похож на Джона-Баптиста, когда это говорил.

— Ты его никогда не видел.

Хоплайт улыбнулся.

— Посмотри на себя, дорогой! — сказал он. — Все мы слышали, как ты визжал в телефонную трубку, и разве ты не занимался именно этим? Разве не приглашал кучу зевак?

— Нет, — сказал я.

— Нет?

— Нет. Я хочу, чтобы были свидетели. Друзья, которые проследят за всем этим и которые покажут Пикам, что эти две квадратные мили не подходят под определение «гетто».

— Ты думаешь, мой сладкий, что это улучшит положение дел?

— Да.

— На самом деле?

— Да. Если они увидят здесь несколько нормальных здоровых лиц, это сразу снизит температуру, а пока все пытаются лишь поднять ее. Если Пики увидят здесь несколько сотен ребят различного сорта, восхищающихся ими, а Теды — несколько сотен цветных медсестер, накладывающих им швы в госпитале, все будет по-другому.

— Но они не совсем значительные люди.

— Ну и что, Хоплайт, давай пригласим и их! Это огромная возможность для них — та, которую они так долго ждали, — подтвердит свои слова о том, что это за страна! Пусть все эти общедоступные цифры, преследуемые всеми телестудиями, подскажут нам, что делать! Пусть левые и правые мыслители посоветуют нам, как с эти справиться! Не из-за своего письменного стола, а отсюда! Пусть епископы и министры устроят межрасовую службу на открытом воздухе! Разве это не их большой шанс? И пусть Королева, во всем своем великолепии, проедет по улицам Неаполя и скажет: "Вы все мои подчиненные! Каждый из вас принадлежит мне! ".

Хоплайт покачал своей головой с сожалением, помахал мне рукой, и умчался.


← предыдущая страница  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  следующая страница →
© 2006-2011. Компост. Если вы заблудились - карта сайта в помощь
Рейтинг@Mail.ru