Авторизация
Пользователь:

Пароль:


Забыли пароль?
Регистрация
Заказать альбом


eng / rus

Колин МАКИННЕСС.Абсолютные новички

В Августе

ДЛЯ НАШЕГО путешествия по реке мы с Папой решили выбрать маршрут от Уиндзорского замка до места под названием Марлоу. Мы выбрали самую короткую дорогу, потому что оказалось, что это все, что мы могли себе позволить, а также, потому что здоровье Папаши было далеко не замечательным, а также потому что я узнал (но держал это в секрете от Папаши), что Сюз и Хенли разместились в доме на берегу Темзы, в деревне под названием Кукхэм, и, хотя у меня не было намерений заскочить к ним на чашку чая и блины с маслом, я просто хотел посмотреть на это место, проплывая мимо в нашей прогулочной лодке, если это было бы возможно.

Итак, вот они мы, на переднем сидении, проезжаем под мостом Уиндзора. Я не знаю, были ли вы когда-нибудь в Тоннеле Любви — я имею в виду, в одной из тех лодок, что разъезжают по нему в увеселительных парках, — но если вы были, то знаете, что самое главное — сесть на переднее сиденье, прямо на носу судна, потому что если вы так и поступили, то вам кажется, что вы скользите, висите прямо над водой. Никакой лодки, только вы и то, что вас окружает. Ну, здесь было точно также (за исключением, конечно же, того, что здесь было светло, а не темно, — в общем, великолепный августовский день), вода сверкала так, что я надел свои Полароиды, двигатель пыхтел, и мой старенький Папаша в своей рубашке с открытой шеей, сандалиях и свернутым макинтошем (доверьтесь Папаше! ) дымил своей трубкой, словно паровоз. Позади нас был этот огромный замок, точно такой же, что вы видите на экране, когда играют «Боже, храни Королеву», и все устраивают толкучку у выхода, а напротив нас были поля, деревья, коровы, и всякие штуки, солнечный свет и огромное небо, заполненное акрами свежего воздуха, и я подумал "Господи! Если это и есть сельская местность, почему же я до сих пор не пожал ей руки — здесь великолепно! "

Вообще-то, единственным мрачным облаком на горизонте был Папаша. Дело вот в чем. Путем ворчания, подстрекания и долгих уговоров я умудрился загнать его в кабинет Д-ра А. Р. Франклина на Харли-стрит. Честно говоря, это был все равно, что привести модного чувака на симфонический концерт, но у меня это получилось. Пока я ждал снаружи, прочитав восемнадцать журналов от корки до корки, Д-р Ф. внимательно исследовал моего Папашу. Но все, что он сказал нам, это то, что он должен положить Папашу в больницу для нормального осмотра, чего на Харли-стрит не получится при всем его желании. Папаша отказался наотрез, и сказал, что он не ляжет в больницу, пока ему не скажут, в чем дело — чего, как я пытался объяснить ему (но это было сродни разговору со стеной), от него и хотели добиться, если бы он только лег туда на денек-другой. Но Папаша сказал, что если ты лег в больницу, ты уже наполовину мертв, и отказался.

Вот так все и было. Я старался не думать об этом в такой солнечный день, но именно так все и было.

В этот момент мы проплыли мимо огромной излучины в форме буквы U, сигналя рожком, словно грузовик на дороге Майл Энд, а мимо нас в обратном направлении проплыло две сотни маленьких лодочек — клянусь, что не преувеличиваю. В каждой сидел парень задом наперед и греб, как лунатик: наверное, это был клуб юных атлетов, у всех у них были белые майки и шорты, коричневые ноги и красные шеи. Они напомнили мне велосипедистов, мчащихся с бешеной скоростью по городским улицам — нам, конечно же, пришлось притормозить, пока они дюжинами обходили нас и стой, и с другой стороны. И я встал и поприветствовал их, и даже Папаша сделал то же самое. Чудесные ребятишки в этот жаркий день мчатся против течения так, будто лишь соленое море может остановить их!

И пока мы плыли дальше, я не переставал удивляться различным лодкам, бороздившим эту старую реку! Господи! Вы не представляете себе, какая великолепная жизнь на Темзе, если вы видели в городе только грузовые судна и баржи. Прямо посередине реки стояли на якорях, словно караван, квадратные штуки с настоящими трубами и типами, выплескивавшими помои за борт, а в фарватере были моторные катера — на некоторых из них, поверьте, можно было бы доплыть до Южной Америки. И неожиданно мы увидели настоящую диковину из древних времен, с дымовой трубой и паровым двигателем, как эти штуки из Миссисипи, фотографии которых можно найти на обложках пластинок. И большим удивлением для меня стало огромное количество лодок: интересно, как это они умудряются плавать вкривь да вкось, словно пьяница в субботу вечером, по столь узкой реке, как старая матушка Темза в этом месте? И каноэ, конечно, и эскимосские лодки с одним веслом, сделанным из двух (надеюсь, вы врубились? ), и даже самый сумасшедший номер из всех — плоская лодка, словно большая коробка из-под карт, оба конца одного размера, девка с зонтиком сидит впереди на подушках, а ее жеребец управляет этой штукой с помощью шеста, прямо как на гондолах. И самым большим сюрпризом, когда мы проплыли чуть дальше вверх по реке, была одна по-настоящему огромная лодка, лежала на берегу, вроде стоянки. Ее, если верить Папаше, привезли сюда по кусочкам, а потом собрали — в любом случае, я не могу передать вам, насколько странно было видеть эту большую океанскую лодку, лежавшую посередине английской деревушки.

Сюрпризы? Их было множество, поверьте. Вы знаете, что эти речные типы водят лодки не по той стороне реки? Интересно, а если кончится еда, им на это совсем наплевать? И вот еще что. Знали ли вы, что когда плывете вверх по реке, — надеюсь, что смогу это объяснить — то взбираетесь на холм, и вам приходится пользоваться чем-то вроде лестницы, которая называется шлюз? Вот как все это происходит. Вы встаете в очередь, прямо как в Одеоне, потом, когда наступает ваш черед, вплываете в некий квадратный бетонный колодец, и за вами закрывают ворота, две огромные двери, как будто вы попали в какую-то тюрягу, и вот вы сидите, словно котенок в канализации. Потом смотритель шлюза — в шапке с козырьком, с часами на цепочке и в резиновых ботах — нажимает на те или иные рычаги, и неожиданно вливается вода, и вы с трудом верите в это, но поднимаетесь наверх! То есть будто на платном лифте. И когда вы, поднялись на самый верх, вы, к своему удивлению, обнаруживаете, что река на этой стороне тоже поднялась: т. е. она на том же уровне, на котором были и вы в колодце. Смотритель открывает еще пару дверей, толкая огромные деревянные засовы своей задницей — и ватага мальчишек охотно помогают ему, а может, и наоборот, мешают — и ты получаешь свои документы, гражданскую одежду, выходное пособие и вот! Ты снова мчишься, свободный, по течению, только теперь гораздо выше! Господи! Как мне нравятся эти шлюзы! А в большинстве из них маленькие садики, как в парке Св. Джеймса, и туалеты, и всякие речные типы, и просто наблюдатели, все танцуют вокруг, кричат и радуются большому ленивому водному торжеству!

— Как насчет пинты? — сказал Папаша, у которого, наверное, вид всей этой воды вокруг вызвал жажду.

— Почему бы и нет? Пойдем, я куплю.

— Ты при деньгах? С каких это пор? — спросил Папаша, пока мы шли мимо экскурсантов, шкипера со своим румпелем, и технического парнишки, который помогал ему тем, что сидел на поручнях.

— Я только что получил аванс, — ответил я после того, как мы оба ударились лбами о притолоку низкой двери бара.

— За что? — спросил он, когда я принес пиво и Коку.

Странно, не правда ли, какими подозрительными становятся твои старики, когда они слышат о том, что ты заработал денег! Они просто не могут поверить, что этот малыш чуть подрос и сделал несколько честных монет.

— Если ты выслушаешь, Пап, я объясню, — сказал я. Но было сложно сконцентрироваться, потому что иллюминаторы перед нашими лицами были как раз на уровне воды, и не смотреть было невозможно.

— Я слушаю, — сказал Папаша.

Я рассказал ему, что один мой знакомый тип по имени В. Партнерс, выдающийся деятель рекламной индустрии, согласился спонсировать выставку моих фотографий, если я соглашусь, чтобы он взял лучшие из них для рекламы лосьона для кожи под названием Тингл-Тэнгл, нацеленного на подростковый рынок, и поэтому он дал мне аванс — дважды по двадцать пять.

— Это не так уж и много, — сказал Папаша, к моему большому удивлению.

— Ты так думаешь?

— Это не все, что ты мог получить…

— Ты имеешь в виду, что я мог бы запросить больше?

— Нет, не в том смысле. Ты подписывал что-нибудь?

— Мне пришлось.

— Ты круглый дурак, сынок. И он тоже, — добавил Папаша, — потому что ты несовершеннолетний.

Ну, знаете!

— Послушай, Па, — разозлился я, — у меня нет твоего опыта, но я не дурак, это уж точно.

— Извиняюсь, — сказал Папаша.

— Извинения приняты.

Но я не был доволен, — нет, вовсе нет, — тем более что я подумал, что Папаша на самом деле мог быть прав. Вендис был очень мил, — и он слушал меня, не смеялся — но, конечно же, он взялся за это из коммерческих соображений. Я подумал, что надо будет познакомиться с юристом.

— Когда мы доедем до места? — спросил Папаша.

— До Марлоу? Ты уже об этом думаешь? Около шести.

— Мы можем остаться там и попить чаю.

— Как хочешь, Пап, но мне нужно вернуться в город, если ты не против, потому что я хочу сходить на концерт.

— Этот твой джаз, что ли?

— Да. Этот джаз.

— О, хорошо. Где мы будем обедать?

Я быстро подумал.

— Ну, что же, — сказал я, — мы можем сделать это на «Королеве Марии», или мы можем сойти в одной из деревушек и потом сесть на другое судно.

— Наши билеты позволят нам это?

— О, конечно. Я все проверил.

— Ладно, посмотрим, — сказал он.

— О'кей.

Это снова навело меня на мысли о Сюз. И несмотря на то, что я люблю старину Папашу, я не мог отделаться от желания, чтобы сейчас со мной был не он, а она. Боже! Как чудесно было бы устроить эту поездку по реке с Crepe Suzette! И почему мне раньше это не приходило в голову?

Ух! Меня чуть удар сейчас не хватил! Потому что в иллюминаторе мелькнуло лицо — человеческое лицо. Но потом я понял, в чем дело — ватага пловцов резвилась в реке, и мы с Папашей поднялись по лестнице на верхнюю палубу. Огромное количество пловцов, нырявших с берега, металось туда-сюда по реке и заставляло шкипера материться на них, потому что они подплывали слишком близко к его трансатлантическому. Они кричали и плескались, а те, кто поумнее, поджаривали свои тела на траве, или просто стояли, словно скульптуры и наблюдали. "Удачи тебе! " крикнул я какому-то олимпийцу, переплывавшему реку прямо перед носами кораблей. «Я бы с удовольствием присоединился к ним», сказал я Папаше.

Потом мы миновали более спокойный участок пути, с большими домами и газонами, выходящими к реке, он был довольно пустынным, не считая одного-двух рыболовов, сидевших, словно статуи, и лебедей, шипевших на нас, прямо как аллигаторы, когда пароход плывет по Амазонке или Замбези, или еще по чему-либо, скрежещут зубами на исследователей. Когда мы проплывали мимо высоких зарослей тростника, они, казалось, кланялись нам, потому что погружались в воду на несколько футов, а потом опять поднимались, когда мы их миновали. Иногда неожиданно выскакивали холмы (я имею в виду, одни и те же холмы) в каких-то совершенно разных местах, потому что мы проплывали излучину длиной в милю. Были маленькие мосты, под которыми мы еле проплывали, как в этих набивших оскомину фильмах про баронскую Шотландию, возле каждого шлюза были плотины с надписью «Опасно», и стоял огромный шум, как на Ниагаре, или почти такой же. В общем, все это зрелище было настолько же хорошо, как и Кинорама, но гораздо свежее.

Один из самых известных шлюзов, проинформировал меня Папаша — и он наверняка был прав, потому что шкипер оставил штурвал умелому мальчишке, которому я, признаюсь, позавидовал, и подошел к нам, чтобы подтвердить это — назывался шлюз Боултера. У него был маленький мостик, как в японских фильмах про убийства, и большой остров из дерева, и, по словам Папаши, во времена Королевы Виктории и Короля Эдварда и всех этих доисторических монархов этот шлюз был супер-модным местом встречи для всяких чуваков щеголей, джентльменов и их пташек. Лично мне он показался чуточку мрачным (хотя, естественно, я никому не сказал) — немного скучным, пустынным и несовременным, как и множество других великих монументов, в которые твои родители гордо тыкают пальцем с верхнего яруса автобуса. И когда позже мы заплыли в район под названием Кливденский галс (только произносится это по-другому, с учеными словами так всегда), являющийся к тому же одним из самых живописных мест нации, я был сильно расстроен, доложу вам. Это было похоже на канал в Регентс Парк, только, само собой, побольше: огромные заросли переплетенных деревьев, похожих на салат из петрушки, выживающих самих себя в реку, постепенно сгнивающих и старых — что, конечно же, напоминает нам саму Англию, я говорю про все эти древние города, но оказалось, что и природа здесь выглядит точно также.

Но я начинал немножко нервничать; потому что я знал, что когда мы выберемся из этого милейшего лилейного Кливденского прудика, следующей остановкой будет местечко под названием Кукхэм. Когда я представлял себе всю эту сцену, лежа дома на скрипучем диване, я думал— да, я знаю, это глупо — я представлял себе дом Сюз в виде такой маленькой белой штучки возле реки, а лодка бы медленно проплывала мимо, а она бы вышла из дома в тот самый момент (без Хенли, должен заметить) и увидела меня на палубе, словно Капитана из Передника на Службе Ее Величества, и послала бы пару воздушных поцелуев, и умоляла бы меня сойти на землю, я бы причалил рядом с ее садом и попал бы прямо в ее объятья.

Но, естественно, я знал, что так не произойдет, и я отверг раздумья о том, что конкретно я буду делать, как-то: сходить на берег или нет, и как найти место, где живет Сюз, если бы я сошел. Но сразу же за шлюзом Кукхэма (он находится чуть впереди самой деревеньки), пока я все еще медлил с окончательным решением, чувствовал себя каким-то парализованным, и думал, хочу ли я вообще видеть Сюз, мне на помощь пришел Папаша — правда, довольно странным путем. Потому что когда мы продолжили наше плаванье после шлюза, и я уже проклинал себя за то, что ничего не сделал, и корабль как раз собирался нырнуть под металлический мост, Папаша тяжело опустился на мое плечо и отключился.

Так что я прислонил его к стенке, побежал к шкиперу и сказал ему о случившемся, он не был очень уж доволен и сказал, что мы можем сойти на следующем шлюзе, к которому приплывем. Но я сказал ему нет, это не годится, Папаша — больной человек, под присмотром Д-ра А. Р. Франклина с Харли-стрит, и я должен быстро доставить его к доктору в Кукхэме, и если он сейчас же не остановит судно, лично понесет ответственность за это. Потом я повернулся к пассажирам и громко заявил, что мой Папаша умирает, а шкиперу на это наплевать — вообще-то, я вел себя немного истерично.

Теперь я прекрасно знаю мамаш и папаш, и если есть вещь, которую эти люди ненавидят больше всего, то это любая суета. Какие-то любопытные, докучливые пассажиры, слава Богу, глянули на Папашу и сказали, что я прав — они хотели избавиться от него, понял я вскоре, потому что никто не любит больных, особенно по выходным. Так что шкипер приостановил судно и причалил к насыпи, и наорал на какого-то старикашку, чинившего лодки (так было написано на знаке) прямо рядом с железным мостом, и старикашка подплыл в маленькой лодке, и мы спустили в нее Папашу и отплыли, а увеселительное судно отправилось дальше.

К тому времени, как мы погрузились на слип, Папаша, к счастью, пришел в себя; я был этому очень рад, так как чувствовал себя немного виноватым за то, что упаковал его в эту лодчонку — да, в общем, и за свое истеричное выступление. Старикан помог ему дойти до лодочного домика, в тень, наорал на свою жену, чтобы та принесла чашку чая, и позвонил в местное отделение скорой помощи, чей представитель появился довольно быстро, но был не очень доволен тем, что его оторвали от своих мензурок и подкожных инъекций. Да и Папаша тоже не был рад его приезду, потому что он сказал, что вся эта суета из-за пустяка, и нам нужно было оставаться на корабле и какого черта. Так что никто из них не был готов к сотрудничеству. И этот Кукхэмовский доктор сказал, что не видит ничего особенно угрожающего в здоровье Папаши (я уже слышал это раньше! ), и все, что ему нужно — это отдохнуть, а потом залезть в автобус, и прямиком домой, в кровать.

Так что старикашка-судостроитель поместил Папашу в шезлонг с навесом, украшенный кисточками, а его жена принесла еще несколько чашек с живительной влагой, а я сказал, что автобус — это слишком медленно, и, пусть это будет стоить бешеных денег, но я отвезу Папашу в Лондон на такси. Старикан сказал, что он мог бы позвонить в местный автопрокат, но я сказал, нет, дайте мне адрес, и я сгоняю и улажу все лично, за это Папаша вздремнет немного и это восстановит его силы, а я получу шанс поглазеть пару секунд на эту миленькую деревушку. Так что я свалил.

Этот Кукхэм — самая настоящая деревня, как те, что вы видите на коробках с печеньем: маленькая квадратная церковь, уютные коттеджи, дороги, сделанные из грязи, и сельскохозяйственные чуваки, устало волочащие по ним свои ноги, занимаясь чем-то, чем они и должны заниматься. Я спросил у одного-двух про адрес, который мне дали, они вели себя очень расслабленно и дружелюбно, и говорили вовсе не так, как крестьяне говорят в телепередачах, и после того, как я последовал их советам и миновал несколько поворотов… бац! я увидел дом Сюз! Да. То есть это был то же дом, что я себе и представлял, почти тот же… в любом случае, больше я ни у кого дорогу не спрашивал, а просто вошел через палисадник, и на газоне рядом с рекой я увидел слушающую радио сидя на траве Сюз. И больше никого.

— Здорово, Crepe Suzette, — сказал я.

Она поглядела вверх, но не поднялась, смотрела на меня минуту, а потом сказала «Хай».

Я подошел чуть ближе.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Да, — сказала Сюзетт.

— А Хенли?

— О, да.

— Могу я сказать ему «здорово»?

Сюз поднялась на колени, а ее руки упали между ними.

— Он там, наверху, — сказала она.

— В Лондоне?

— Ага.

Я тоже опустился на колени.

— Значит, я разминулся с ним.

— Да, — сказала Сюзетт.

И тут — ну, как будто нас столкнули друг с другом две огромные руки. Мы превратились в комок, я прижимался к Сюз, она прижималась ко мне, и она начала рыдать — ну, вы знаете, такие рыдания, на самом деле больше похожие на рычание, ужас, одним словом.

Это продолжалось некоторое время, а потом я подумал черт! Здесь же везде окна, хоть это и деревня, поэтому я продолжал говорить «Сюз, Сюз», хлопал ее по спине, целовал ее лицо, когда удавалось и повторял «Сюз, успокойся, детка, расслабься, девочка, пожалуйста, перестань».

Это тоже продолжалось какое-то время, она взяла себя в руки, с лицом, красным, как помидор, села на траву и посмотрела на меня так, будто я неожиданно собирался исчезнуть (чего я точно не собирался делать), и я сказал ей, потому что не мог больше сдерживаться — вы должны понимать, через что я сам прошел, и что я люблю эту девочку Сюзи всем своим сердцем — я сказал:

— Так значит, ничего не вышло.

Она просто сказала «Да», а потом повторяла «Да, да, да».

Поймите, что все это время я думал еще и о Папашином здоровье и очень хотел доставить его домой в сохранности, хотя я Бог знает как хотел остаться здесь, поэтому я немного оживился и деловым тоном, хоть это и могло показаться ей верхом бесчувственности, сказал:

— Что ж, дорогуша, почему бы тебе не сбежать?

— Я не могу, милый мой.

— Он не сможет остановить тебя, Сюз!

— Не в этом деле, я просто не могу!

Никто никогда ничего не объясняет! Ничего не объясняет!

— Сюзи, почему? — закричал я.

Здесь началась новая порция этих отвратительных рыданий, которые, честно говоря, были просто ужасающими.

— Прекрати это, Сюзетт! — кричал я, хлопая девчонку по спине, довольно сильно. Потому что, на самом деле я не мог этого выносить.

— Потому что все испорчено! — проревела она, все это вперемешку с волосами и кусками одежды, и я еле понял, о чем она. — Я испортила то, чем мы были — этого больше нет!

— Чушь! — воскликнул я с негодованием. Она обхватила меня так, словно мы занимались вольной борьбой. — Это бардак, — повторяла она. — Это просто бардак.

Я понял, что настало время для решительных действий. Я отстранил ее от себя немного, чтобы я мог ее видеть (до этого я видел в основном спину), и я сказал, что у меня там, в машине, Папаша, и мы вдвоем отвезем ее в Лондон — но хоть я и повторил это полдюжины раз, это никак не отпечатлелось на Сюз. Она только твердила «Нет, нет, нет, нет, нет».

Так что я поднялся.

— Слушай, Сюз, — проорал я. — Я — твой парень, понимаешь? Твой один-единственный. И я живу в Лондоне, и ты знаешь, где именно. И я жду тебя там сегодня вечером, завтра и каждый день, пока я не умру! — Я схватил ее за плечи и тряхнул. — Ты слышала, что я сказал? — прокричал я.

Она сказала «да».

— А поняла ли ты меня?

Да, ответила она, поняла.

— Тогда я жду! — прокричал я, нагнулся, поцеловал ее на прощанье пламенным, вечным поцелуем, потом сказал «До очень скорой встречи», помахал рукой, и помчался из этого сада, словно Доктор Роджер Баннистер.

По дороге мне пришлось остановиться, потому что неожиданно я ослабел, прямо как Папаша, и сел прямо на землю, потому что это было единственное место вокруг, куда я мог сесть. Потом я поднялся и схватил первого попавшегося мне на глаза парня, и попросил показать дорогу к прокату авто — что он и сделал очень вежливо — и, слава Богу, чувак оказался на месте (я имею в виду чувака из проката авто), и он приехал на судостройку, и мы забрали Папашу, поблагодарили и попрощались со стариканом и его женой, и рванули в Лондон, что стоило намвосемь фунтов, по словам водителя.

Ну, по дороге домой Папаша немного воспрянул духом: вообще-то, он даже начал петь какие-то номера Джорджа Формби, и старые песни Альберта Шевалье и других исторических ветеранов, которых он слышал от своего собственного Папаши, а как оказалось, водила из Кукхэма тоже немного знал об этом, и у них получилось несколько воодушевляющих куплетов, и они спорили, кто что спел и из репертуара какого старинного артиста мюзик-холла. Но я, надо сказать, чувствовал себя иначе, а также меня укачивало, я склонен к этому всегда, когда за рулем кто-то другой. И вообще я хотел рассказать Папаше про свои проблемы, но вы понимаете, что я не мог — и даже в самые лучшие времена невозможно рассказать даже отцу или матери нечто действительно важное для тебя.

Вскоре мы были в окрестностях, и, хоть мне и понравилась сельская местность, я был так рад возвращению в город — это было как возвращение домой. И очень быстро мы оказались в Пимлико, и, когда мы остановились, Папаше пришлось идти к себе наверх за деньгами, так как даже у нас вдвоем не набиралось всей суммы, и Мама с Верном вышли на тротуар, а из своего окна на втором этаже выглядывал здоровяк мальтиец.

Никто, по-моему, так и не понял, насколько опасно это было для Папаши: все, что мы получили, это возгласы, зачем я взял его с собой, никому не сказав, где мы оба шлялись столько времени, и почему такси стоит восемь фунтов — даже Верн встревал в разговор со своими полезными наблюдениями — пока мне не стало так стыдно, что на глазах у этого Кукхэмовского водилы и всего населения Пимлико я подошел к ним в ярости и заорал:

— Если вы собираетесь убить моего отца, не убивайте его на улице, пустите его в кровать!

Это изменило атмосферу, все мы неохотно зашли в дом, и уложили Папашу, а потом Мама повернулась ко мне и сказала, что теперь она хочет знать, в чем именно дело, и я сказал, о'кей, я с чертовским удовольствием расскажу ей, и Верн пытался присоединиться к вечеринке, но мы вышвырнули его и спустились в гостиную.

— Присаживайся, — сказала моя мать.

Я схватил ее за плечи (прямо как с Сюз), толкнул ее в кресло, — хотя с виду она гораздо сильнее — и сказал:

— Нет, Ма, ты присаживайся, и послушай меня.

И она получила свое. Я сказал, что она — самая эгоистичная женщина, которую я когда-либо встречал, что она превратила Папашину жизнь в пытку, и что я не могу говорить за такую кучу хлама, как Верн, но что касается лично меня, то это она воспитала меня так, что я ненавидел и стыдился ее.

— Это все? — сказала она, глядя на меня так, будто тоже испытывала ненависть.

— Практически все, — сказал я.

— Теперь ты хочешь идти? — сказала она мне.

Я немного опешил. Ничего не ответил, а просто стоял и ждал.

— Что ж, — сказала моя Мама. — Если ты сможешь стерпеть это, то можешь остаться и послушать. Твой отец был для меня бесполезен с того самого дня, как я вышла за него.

— Он произвел меня, — сказал я, глядя на нее очень, очень зло.

— Да, еле управился, — сказала она. — Это все, что он смог.

В этот момент я хотел зацепить свою мать, как она поступала со мной тысячу раз, когда я не мог дать сдачи, и я хотел ударить ее очень сильно и закончить с этим, и я сделал шаг по направлению к ней. Она почувствовала приближающуюся угрозу и не сдвинулась ни на инч. И я очень рад заявить, что когда я это понял — хотя, естественно, все произошло в один миг — я не ударил ее, а сказал:

— Неважно, что сделал или чего не сделал Папаша, — ты вышла за него замуж.

— Да, я вышла за него, — сказала она очень едко и с огромной долей сарказма.

— И как бы ты не относилась к Папаше, — продолжал я, — если ты задумала сделать меня, ты должна любить меня. Матери обязаны любить своих сыновей.

— А сыновья своих матерей, — сказала моя мать.

— Если у них есть такая возможность. Нет таких, которые не хотят, не так ли? Но они же должны получать что-то взамен, для ободрения.

На это старая Мамаша только зевнула, выдав мне кривую улыбку, и выглядела очень мудро, должен вам сказать, хоть и очень ядовито.

— Теперь ты послушай меня, — сказала она, — и мне на… ать на то, что ты думаешь. Во-первых, произвела тебя я, вот отсюда, (и она похлопала себя по животу) и если ты думаешь, что это легко, попробуй как-нибудь. Без меня и без того, через что я прошла, ты бы здесь не хамил мне сейчас. А во-вторых, хоть твой отец мне совсем не нужен, я привыкла к нему, не вышвырнула его, что могла сделать сотню раз, если бы захотела, и очень облегчила бы себе жизнь этим. А в-третьих, что касается тебя…

Я прервал ее.

— Одну минуту, Ма, — сказал я. — Почему ты попросила меня, всего лишь два месяца назад, вернуться сюда, если что-то случится с Папашей?

Она не ответила, и я надавил не это.

— Потому что ты не справилась бы здесь без мужчины, я имею в виду, легального мужчины, и ты знаешь это, не так ли? И ты не могла избавиться от Папаши так легко, как говоришь, потому что я знаю тебя, Мам, если ты могла, давно бы это сделала.

Она посмотрела на меня.

— Ты смышленый, не так ли, парень? — сказала она.

— Я твой сын, Ма.

— Да, да. Наверное. Но вот что я тебе скажу. С той ночи, когда ты появился на свет в бомбоубежище в метро, восемнадцать лет назад, чего ты даже не помнишь, я следила за тем, чтобы ты всегда был накормлен, одет и воспитан должным образом, до тех пор, пока ты сам не сможешь заботиться о себе и иногда это стоило мне огромных усилий!

Она вернула свою старую, привлекательную гримасу и сказала:

— С тобой нелегко, знаешь. С тобой всегда было нелегко.

— Я бы рискнул возразить, Ма, — сказал я.

— А что касается любви к тебе, — продолжала моя мама, — что же, слушай, сынок. Тебе не приходилось выбирать, любишь ты или не любишь, даже своего собственного отца. Ты любишь, если любишь, а нет, значит — нет, и притворство здесь ни к чему. Ты поймешь, что это так, когда подрастешь. Или, может быть, ты такой умный, что уже это понял.

Я тоже сел, в трех футах от нее.

— О'кей, мать, — сказал я после недолгого молчания, — давай не этом остановимся.

— Как скажешь, сын, — сказала она мне.

И тут Ма сделала то, чего никогда не делала со мной раньше, а именно: поднялась, подошла к стеклянному буфету, покрытому оранжевым ковриком со шнурками, который я очень хорошо помню, и к которому нам не разрешалось подходить даже на милю, и она достала оттуда бутылку портвейна, вылила ее в два зеленых бокала, протянула мне один, и сказала:

— Твое здоровьичко.

— Я не пью, Ма, — сказал я.

— Не будь мудаком, — сказала она мне.

И мы выпили.

Потом Ма спросила, что с моим отцом. Ну, и тогда, я надеюсь, что это не было предательством по отношению к Папаше, просто я думал, что она должна быть в курсе, я рассказал ей все про Д-ра А. Р. Франклина, и что ему обязательно надо лечь в больницу, и она слушала, не перебивая меня (первый раз за всю мою жизнь), и просто качала головой, и сказала:

— Он ни за что не ляжет туда добровольно. Но дай мне подробный отчет об этом докторе, и, если ему вновь станет плохо, нам придется его туда уложить самим.

Так я и сделал.

Потом, когда я собирался уходить, возле двери, возникла небольшая пауза, и мы думали об одном, поцеловаться нам на прощание или нет? Мы посмотрели друг на друга, потом вместе засмеялись неожиданно, и она сказала: "О, ну что же, сынок, давай обойдемся без этого, ты же настоящий маленький ублюдок, не так ли? ", а я ответил: «Ну, знаешь Ма, тебе виднее», и быстро свалил.

Я посмотрел на часы Аэро-Терминала, и понял, что если потороплюсь, успею на заключительную часть концерта Царя Тасди, с ним еще поет солистка Мария Беттлхем. Клуб находился в северной части, в суперкинотеатре, при котором находилась и академия танцев, так что я остановил таксиста (который надеялся возить трансатлантических пассажиров из Аэро-Терминала и был не очень доволен всего лишь мной), и отправился через весь город. Я действительно нуждался в успокаивающей и приподнимающей настроение музыке, после всех этих дневных развлечений.

А именно это и дает вам джаз: улучшение настроения и турецкую баню с массажем для вашей нервной системы. Я знаю, что даже очень хорошие люди (как мой Папаша) считают, что джаз — это просто шум, рок, это звук, направленный на твои гениталии, а не на разум, но я хочу, чтобы вы поняли, что это вовсе не так, потому что вам просто становится очень хорошо. Лучше всегоя мог бы объяснить это, сказав, что вы чувствуете себя счастливыми. Когда я жалкий и усталый, что случается более, чем часто, хороший, чистый джаз помогает мне всегда.

Так, я уже рассказывал про кабак для любителей джаза, а так же про джаз-клуб, но джазовый концерт — это нечто совершенно иное. Здесь несколько сотен, а очень часто даже несколько тысяч чуваков собираются в самом огромном зале, который может снять импресарио, и слушают собрание лучших солисток и команд, английских и американских, какие только может предложить импресарио за плату, и вовсе не символическую. Конечно, на этих концертах даже великие могут вас разочаровать, потому что большой зал или кинотеатр подходят для джаза не более, чем железнодорожный вокзал для чаепития. Но если вам повезет, то музыка зачастую преодолевает эти неудобства, и вы слышите по-настоящему чудесные звуки. А к тому же так здорово слышать их в компании сотен таких же парней — безукоризненных, энергичных и готовых дать все самое лучшее, если представление на высоком уровне, и хоть я и знаю, что фанаты джаза считаются полными кретинами, вы были бы действительно изумлены, как эти фэны будут сидеть и слушать.

Ну, оркестр Царя Тасди, естественно, одна из лучших команд всех времен и народов. А что касается Марии Беттлхэм, я бы сказал, что после такой величины, как Леди Дей (которая, по-моему, прямо там, наверху, на своем собственном Эвересте), она лучшая джаз-вокалистка мира из всех существующих. Так что вы можете себе представить, что я довольно сильно нервничал в этой машине и все время советовал водителю выбирать короткую дорогу и прибавлять скорость, чего он вовсе не замечал.

Он высадил меня на углу прямо перед кинодворцом, и поэтому мне пришлось пройти мимо танцевальной академии, и я на секунду остановился на тротуаре, так как я увидел объявление на стене,

ТЕКУЩИЕ ЗАНЯТИЯ

КЛАСС МЕДАЛИСТОВ

КЛАСС ПРОГРЕССИВНЫХ НОВИЧКОВ

ТРЕНИРОВАННЫЕ НОВИЧКИ

АБСОЛЮТНЫЕ НОВИЧКИ

И сказал вслух: «Ого, так это же мы! Хотя я, после всего того, что я пережил, возможно, поднимусь на пару категорий выше».


← предыдущая страница  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  следующая страница →
© 2006-2011. Компост. Если вы заблудились - карта сайта в помощь
Рейтинг@Mail.ru