Авторизация
Пользователь:

Пароль:


Забыли пароль?
Регистрация
Заказать альбом


eng / rus

«Томпсон Х. С. Ангелы ада»:

15

 

 

«Совсем необязательно бедные люди или те, кто подвергается дискриминации, обладают какими‑либо особыми качествами, чувством справедливости, благородством, отзывчивостью или умением сострадать другим»

(Сол Элински).

 

Дабы лишить Ангелов возможности ночью вырваться из лагеря в пьяном угаре, Бакстер и дорожный патруль с 22 часов ввели комендантский час. К этому времени все, кто оказался в лагере, должны были там и оставаться, а кто‑нибудь из новеньких на его территорию заехать уже не мог. Это распоряжение официально вступило в силу сразу после наступления темноты. Помощники шерифа пока еще старались сохранять дружелюбный вид и лояльность и уверяли Ангелов, что комендантский час во многом вводится для их же собственной защиты и благополучия, как, впрочем, и все остальные меры предосторожности. Они как заведенные продолжали нести пургу о «компаниях городских жителей, крадущихся через лес с охотничьими ружьями в руках». Чтобы помешать местным народным мстителям осуществить свой кровавый кошмарный план, полиция и выставила контрольный пост в той точке, где тропа с Уиллоу Кав выходит на хайвей.

А между тем, гора из упаковок пива по шесть банок в каждой уже возвышалась в центре лагеря. Это было как бы весьма внушительного вида приложение к двадцати двум ящикам, с самого начала пробега загруженным в мою машину. К тому времени как стемнело, запасы из моей машины были наполовину уничтожены, так что я сложил оставшееся пиво на заднее сиденье, а свое собственное барахло запер в багажник. Я решил, что любой, пусть даже символический, наезд, которому я мог подвергнуться за попытку сохранить свои ценные вещи, не шел ни в какое сравнение с риском на веки вечные потерять их все вообще… что, собственно, вполне могло произойти на самом деле, так как с наступлением темноты лагерь превратился в некое подобие хлева. Репортер из The Los Angeles Times, объявившийся на следующий день, сказал, что это «смахивало на Ад Данте». Но он‑то сам приехал только к полудню, когда большинство «отверженных» успели утихомириться и теперь лишь изумлялись масштабам беспредела, учиненного прошлой ночью. Если уж временное затишье, наступившее в полдень, выглядело настолько отвратительно, то от ночных сцен у костра журналист мог бы просто‑напросто повредиться в уме.

А может быть, и не повредился бы… объявленный в 10 часов вечера комендантский час серьезным образом повлиял на ситуацию. Всех приблудных элементов из лагеря удалили, и Ангелам пришлось развлекаться собственными силами. Уехали, в основном, девушки: похоже, их все устраивало до тех пор, пока помощники шерифа не объявили — либо они сваливают до наступления комендантского часа, либо остаются здесь на всю ночь. Подтекст заявления был предельно ясен и не очень приятен: к десяти часам закон собирался окончательно выйти из игры, умыть руки, блокировать район и этим как бы дать отмашку: «Оргию на‑чи‑най!».

Весь день лагерь украшали своим присутствием шесть или десять партий молодых девиц из таких мест, как Фресно, Модесто или Мерседа. Им каким‑то образом удалось пристроиться к тусовке, и всем было понятно, что девицы хотели устроить настоящую вечеринку. Ангелам и в голову придти не могло, что девчонки не останутся с ними на ночь, или на весь уик‑энд, если на то пошло, — так что их отъезд шокировал байкеров до глубины души. Три няньки, подобравшие ранним утром Ларри, Пита и Пыха, сначала вроде бы приняли смелое решение остаться, но затем, в самый последний момент, смотались и они. «Старик, я этого не вынесу, — промолвил один из Ангелов, наблюдая, как последняя машина, трясясь на ухабах, удаляется прочь по тропе. — Все эти охуительные киски просто ускользнули из‑под носа, вильнув хвостами. Эта обдолбанная маленькая штучка в красных туфлях была вся моя! Нам же было так клево! Как она могла вот так просто взять и отчалить?!»

По всем существующим меркам, шоу получилось гнилое и никудышное… И все эти девки с упругими задницами, обтянутыми брюками, и в наполовину расстегнутых блузах без рукавов… прически, напоминающие улей, голубые глаза с накрашенными ресницами… созревшие, невежественные маленькие телки, похотливо болтающие весь день. («О, Бэт, неужели эти байки тебя не возбуждают?»). Да, бэби, дико возбуждают на открытой дороге… и вот они уезжали — как монахини, услышавшие свисток, разбредались «по кельям», а убитые горем Ангелы просто стояли и смотрели. Многие из них оставили своих женщин дома, опасаясь напрягов, но сейчас, когда все напряги рассосались далеко за деревьями, здесь, как ни выпендривайся, никакой такой «странной» изюминки не подхватишь и не попробуешь.

Хуже всех пришлось Бродяге Терри, который немедленно закинулся ЛСД и провел следующие двенадцать часов запертым в кузове грузовика. Терри пронзительно вопил и рыдал под пристальным взглядом какого‑то бога, о существовании котором он почти совсем забыл, но который спустился той ночью с небес и болтался где‑то над землей вровень с верхушками деревьев «и просто смотрел… старый, он просто глядел на меня — и бля буду, не вру — я был напуган, как маленький ребенок».

Когда первый раз объявили о введении комендантского часа, часть Ангелов помчалась в пивной магазин, но их надежды на вечеринку в компании туристов как корова языком слизнула: эта торговая точка закрылась ровно в десять, тютелька в тютельку. Делать здесь больше было нечего, оставалось только отправиться назад в лагерь и валять дурака там. Полиция смотрела сквозь пальцы на тех, кто поздно приезжал, но, уж раз ты туда попал, фиг ты оттуда выберешься. Срабатывал принцип мышеловки.

Время между десятью и двенадцатью часами вечера было посвящено массовому поглощению различных продуктов. Около одиннадцати я нырнул в машину и попытался кое‑что наговорить на магнитофон, но мой монолог постоянно прерывался людьми, чьи головы то и дело возникали в районе задних стекол, а руки неустанно пытались взломать багажник. Долгое время никто в лагере не беспокоился о пополнении запасов пива — поток казался нескончаемым, но в один прекрасный момент живительная влага — хоп! — испарилась. Вместо того чтобы просто брать одну банку пива, каждый, кто добирался до машины, хватал целую упаковку. Началось элементарное заныкивание. Все напоминало гангстерский налет на банк. Не прошло и нескольких минут, как заднее сиденье моей машины опустело. У костра все еще оставалось двадцать или тридцать шестибаночных упаковок, сложенных в кучу, но они как раз и не были предназначены для заначек. Эти банки брали по одной, как из неприкосновенного запаса. Никто не хотел начинать разграбление общественного запаса пива. Это могло послужить плохим примером… а если тайное заныкивание кем‑нибудь пива стало бы слишком заметным, те, кто планировал пить всю ночь, могли озлобиться и устроить кровавую разборку.

На тот момент действие различных наркотических средств уже смешалось с алкогольным опьянением, и нельзя было предугадать, какой именно фортель может выкинуть любой из собравшихся здесь. Дикие выкрики и взрывы смеха буквально раздирали ночной мрак. Время от времени слышался звук от тела, брошенного в озеро… шумный всплеск, затем вопли и отчаянное барахтанье в воде. Единственным источником света был костер — груда бревен, веток и сучьев около десяти футов в длину и пять футов в высоту. Он ярко освещал всю поляну и бросал зловещие отблески на фары и рули больших Харлеев, стоявших на границах освещенного участка. Дальше — только тьма. В неровных отблесках оранжевого пламени было трудно различить лица Ангелов, за исключением тех, кто стоял непосредственно рядом с тобой. Тела превратились в безликие силуэты; не изменились только голоса.

В лагере оставалось около пятидесяти девушек, но почти все они были «олдовыми» — и их нельзя перепутать, во избежание серьезного риска, с «мамочками» или «чужими цыпами». «Олдовая» может быть постоянной подружкой, женой или даже какой‑нибудь сквернословящей проституткой, к которой привязался один из «отверженных». С кем бы ни была у нее связь, она за это отвечает и может спокойно отшивать остальных, и, пока она сама не даст знать об изменении своих намерений, ее обычно не трогают. Ангелы очень серьезно относятся к этому, настаивая, что ни одному члену клуба и в голову не придет идея нарушить священную неприкосновенность любовной связи другого. Это — правда, но лишь до поры до времени. В отличие от волчиц, «олдовые леди» не сочетаются браком до гробовой доски, а иногда союз с ними длится меньше месяца. Многие из них официально замужем, имеют по несколько детей и держатся абсолютно в стороне от всеобщей неразборчивости в связях. Другие представляют собой так называемые «пограничные случаи», и запросто меняют свое решение каждую секунду… Они переключаются на другие привязанности, не теряя своего статуса, налаживая с каким‑либо Ангелом такие же устойчивые отношения, какие до этого у них были с другим.

Все это здорово напоминает зыбучие пески. По крайней мере, вся неразбериха в половых связях, как и отстаивание своего понятия красоты и соблюдения чести, происходит на глазах у зрителей — во всяком случае так заведено у Ангелов. «Олдовая леди», слишком часто меняющая своих ухажеров или возможно поменявшая его один‑единственный раз, может внезапно обнаружить, что ее перевели в разряд «мамочек», а это означает, что она стала общественной собственностью.

«Мамочки» присутствуют на любом сборище Ангелов, большом или маленьком. Они путешествуют как часть группы, подобно нозобикам <СловарьУэбстера определяет нозобиков как маленьких, неярких птичек, основной рацион которых составляют клещи, кишащие на спинах рогатого скота и диких животных.>, прекрасно понимая, что их может ожидать: они доступны в любое время, любым способом — и для любого Ангела, друга Ангела или почетного гостя Ангела, для индивидуального пользования или как‑нибудь еще. «Мамочки» понимают, что, как только им не понравится негласно заключенное с партнером или партнерами соглашение, они могут сваливать. Большинство зависают с Ангелами по несколько месяцев, а потом начинают окучивать другие грядки. Некоторые остаются по несколько лет, но такого рода преданность требует почти нечеловеческого терпения из‑за оскорблений, жестокого обращения и всяческих унижений их человеческого достоинства.

Термин «мамочка» — это все, что осталось от оригинального выражения «Давай сделаем кого‑нибудь мамой», которое позже сократилось до «Давай сделаем мамочку». В других братствах эта фраза произносится по‑разному, но смысл остается один и тот же: речь идет о девушке, доступной в любое время. В повсеместно цитируемом параграфе доклада Линча утверждается, что эти девушки называются «овцами», но я никогда не слышал, чтобы Ангелы использовали такое выражение. «Овца» звучит скорее как творение какого‑то полицейского инспектора, которого одолели воспоминания о жизни в сельской местности.

«Мамочки» не очень‑то привлекательны, хотя некоторые из новеньких и самых молодых обладают своеобразной сумасшедшей и извращенной красотой. Она так быстро увядает, что, когда ты наблюдаешь за этим постоянным разрушением, тебя не покидает чувство, что на твоих глазах разворачивается действие настоящей трагедии. Как только девушки начинают воспринимать все происходящее с ними как должное, их можно заполучить даром. Однажды ночью Ангелы спустили все свои пивные деньги и решили выставить на аукцион в баре Маму Лоррейн. Предельная цена была двенадцать центов, и девушка смеялась вместе со всеми. А вот другой случай: Маго взял с собой на заднее сиденье Маму Беверли на пробег до Бейкерсфилда, и у него неожиданно кончился бензин. «Ну ты понимаешь, — вспоминал он. — Я не мог найти ни одного рабочего на бензоколонке, который дал бы мне бесплатно галлон бензина за перепихон с ней». Печатные издания пестрят признаниями людей, которые гордятся тем, что «задорого продали свои таланты», но тех, кто понимает, что их единственный талант не стоит ни пятнадцати центов, ни галлона бензина, цитируют редко и неохотно. Обычно такие люди мемуаров не оставляют. Бывает интересно послушать в мельчайших подробностях рассказ о том, что испытывает человек, которого выставляют на аукцион и которой горит желанием принести себя в жертву во имя достижения какой‑нибудь великой цели, а его продают с молотка за 12 центов.

Большинство «мамочек» не думают об этом, а еще меньше об этом говорят. Их базар простирается от сплетен и примитивных инсинуаций до парирования всяких подколок и выклянчивания мелочишки на личные нужды. Но периодически кто‑нибудь из них позволяет дать волю своему красноречию. Донна, коренастая, добродушная брюнетка, приехавшая с севера во времена массового исхода из Берду, однажды пораскинула мозгами и подвела под всеми рассуждениями на эту тему жирную черту: «Каждый во что‑то верит, — заявила она. — Одни верят в Бога. Лично я верю в Ангелов».

В каждом отделении есть несколько «мамочек», но только Окленд содержит одновременно пятерых или шестерых. В разных клубах outlaws ситуация складывается по‑разному. «Цыганское Жулье» не так «мамочко»‑ориентировано, как Ангелы, но «Рабы Сатаны» изощряются в этом вопросе как только могут. Например отводят своих общих женщин в тату‑салон и накалывают им на левой ягодице — «Собственность Рабов Сатаны». «Рабы» полагают, что это клеймо обеспечивает девушкам чувство безопасности и пристроенности. Клеймо не дает никакого повода сомневаться в том, что девушки кочуют из одной группы в другую. Считается, что заклейменный человек моментально начинает испытывать мощнейшее чувство ответственности, общности с организацией и своей принадлежности тем немногим, которые умудрились сформировать особую элиту. Ангелы не разрешают клеймить своих женщин, но такая практика, судя по всему, становится модной, так как некоторые из них думают, что это означает «показывать настоящий класс». <В начале февраля 1966‑го Терри и Ангел из Фриско по имени Джордж Зан были арестованы за «способствование совершению преступления среди несовершеннолетних». А весь сыр‑бор разгорелся из‑за пятнадцатилетней девушки с татуировкой «Собственность Ангелов Ада», сделанной по всей спине на уровне лопаток. К тому же она была больна триппером, но это беспокоило Ангелов не больше, чем дурной запах изо рта.>

«Такая идея должна захватить девушку, если она, эта девушка, правильная! — говорит один. — Она на самом деле должна хотеть этого. Многие наотрез отказываются. Ты же понимаешь, кто в натуре захочет отправиться к гинекологу с большой татуировкой, согласно которой твоя жопа принадлежит „Рабам Сатаны“? А что если девушка захочет когда‑нибудь остепениться и выйти замуж? Старый, ты только представь себе брачную ночь. Она снимает с себя ночнушку, и — вот оно. Вау!»

В Бейсс Лейк приехали около двадцати «Рабов», но они особо ни с кем не смешивались. «Рабы» оккупировали маленький уголок поляны, расставили вокруг него свои байки и провели большую часть оставшегося дня, развалившись там со своими женщинами и распивая привезенное с собой вино. «Цыганское Жулье», казалось, на одном месте не сидели, они отрывались и колбасились, но их все‑таки стесняло присутствие такого количества Ангелов Ада. В отличие от «Рабов», лишь несколько ребят из «Жулья» привезли своих подружек, и они постоянно дергались от одной только мысли, что какой‑то обезумевший от колес Ангел может начать клеить их цыпочек и спровоцирует драку, из которой Ангелы обязательно выйдут победителями. Теоретически конфедерация Ангелов Ада дружелюбно относится к другим outlaws, но на деле полдюжины отделений Ангелов на своей территории частенько дерутся с различными клубами. В Сан‑Франциско «Жулье» и Ангелы питают друг к другу застарелую вражду, но первые отлично ладят с другими отделениями Ангелов. Долгие годы аналогичная ситуация преобладала в районе Лос‑Анджелеса, где Ангелы Берду время от времени дрались с «Рабами», «Комманчерос» и «Сбежавшими из гроба». И по‑прежнему три последних клуба прекрасно отзываются о каждом Ангеле Ада в штате, за исключением тех грязных ублюдков из Берду, которые то и дело вторгаются на чужую территорию.

Как бы там ни было, все изменилось после изнасилования в Монтерее, приведшего в результате к такому оглушительному полицейскому наезду, что Ангелы из Берду были вынуждены безмазово сосуществовать с «Рабами» и другими клубами из Лос‑Анджелеса, которые тоже мало напоминали катающиеся в масле сыры.

«Рабы Сатаны» все еще пользуются авторитетом в кругах outlaws, но присущий только им лихой и отчаянный стиль жизни начала шестидесятых ими уже утерян. <"Рабы" вернули себе высокое положение в результате проведения летом 1966‑го одной акции отмщения, когда тридцать членов клуба разграбили многоквартирный дом в Ван Нойс, пригороде Лос‑Анджелеса. Утром в субботу, 6‑го августа, трое «Рабов» получили уведомления о выселении и были вынуждены покинуть квартиру, в которой они успели пожить всего лишь неделю. Вечером того же дня трое выселенных вернулись в здание с шумной ватагой налетчиков, и в течение нескольких часов крушили и рушили все. Испуганные жильцы заперли двери, а «отверженные» тем временем разбили шестнадцать стекол и выбросили тридцать предметов мебели в плавательный бассейн. «Рабы» пригрозили своим бывшим соседям, что в покое их не оставят, если кто‑нибудь из них вызовет полицию. Кто‑то из жильцов в конце концов так и поступил, дождавшись, когда мотоциклисты умчатся обратно в ночь, в поисках новых злоключений…>

Другие отверженные поговаривают, что «Рабы» так никогда и не пришли в себя после потери Смэки Джека, своего легендарного президента, который всегда показывал такой высший класс, что даже Ангелы снимали перед ним шляпу. Истории о похождениях Смэки Джека до сих пор передаются из уст в уста, стоит только всему клану собраться вместе. Впервые я услышал о нем от добродушного и веселого Ангела из Сакраменто по имени Делберт:

«Старый, этот Джек был совсем запредельный. Бывало, он пускался во все тяжкие на три или четыре дня под колесами и здорово надравшись. Он таскал с собой ржавые клещи, и мы всегда заставали его с какими‑то странными блядями. Старый, он валил их на землю и начинал выдергивать им зубы своими чертовыми клещами. Я сидел с ним как‑то в одной забегаловке, и официантка отказалась принести нам кофе. Джек взобрался прямо на стойку и вырвал клещами у нее три передних зуба. Он творил такие вещи, от которых хотелось блевать. Однажды в баре он выдернул зуб сам себе. Люди не могли в это поверить. Большинство просто разбежались, когда увидели, что он сделал все на полном серьезе. Когда Джек, наконец, вырвал зуб, то бросил его небрежно на стойку и спросил, может ли это считаться платой за выпивку. Он сплевывал кровь на пол, но бармен и слова вымолвить не мог, он просто был в шоке».

Трехлетнее буйное правление Смэки Джека подошло к концу в 1964 году. Похоже, лишь некоторые из «отверженных» знали, что с ним стряслось. «Я слышал, что он в натуре накрылся, — сказал один. — Он искушал судьбу сильнее, чем любой из чуваков». «Отверженные» мотоциклисты с неохотой серьезно говорят о своих бывших корешах, которые плохо кончили. Смэки Джек, с его склонностью к любительскому врачеванию зубов, был не таким типом, чтобы выйти в отставку тихо и мирно. Неважно, что с ним случилось, может быть, он попал в тюрьму, может быть, он был убит или его заставили скрыться втихаря, — он существовал в легенде outlaws в образе бесшабашного, непредсказуемого монстра, который всегда добивался своего. Его потеря стала деморализующим ударом для «Рабов Сатаны», чью силу духа и без того подорвало постоянное давление со стороны полицейских. К концу 1964‑го клуб оказался на грани распада.

«Рабов», наряду с несколькими отделениями Ангелов Ада, спас от вымирания доклад Линча и та дурная слава, которая преследовала их всюду после обнародования судейского документа. Это придало им некоторые силы, но полностью воспользоваться полученными преимуществами они не могли — мешали постоянные драки между членами клуба. Баргер был одним из первых, кто это осознал, а до других клубов это доходило едва ли быстрее, чем до жирафа. Их долгая борьба за равные права неожиданно оказалась бесполезной. Благодаря прорыву к паблисити у Ангелов появился такой престиж, что у других клубов не было выбора — им оставалось лишь примазаться к победителям или кануть в Небытие. На процесс консолидации ушла большая часть 1965‑го, и к моменту пробега в Бейсс Лейк были сделаны только первые шаги. Примерно из дюжины с небольшим из функционирующих клубов outlaws в штате лишь «Жулье» и «Рабы» чувствовали себя более или менее уверенно, что щегольнуть на озере Бейсс своей силой. По отдельности каждое отделение Ангелов может распрощаться со своим превосходством, но, когда они собираются все вместе, никогда не возникает вопросов, кто же здесь правит бал.

Принимая все вышесказанное во внимание, «Рабы» несколько нервничали, появившись на пробеге со своими женщинами, имевшими особенность очаровывать легкой как дымка белокурой миловидностью — дьявольское искушение для любого Ангела Ада, спьяну пытающегося сообразить, как и почему ему не удается добиться справедливости в распределении сексуальных удовольствий.

К одиннадцати часам и ежу было ясно, что всех девушек в лагере уже не клеили, а просто брали. Повсюду в кустарнике раздавались хихиканье, стоны и хруст ломающихся веток, но около сотни «отверженных», остававшихся вокруг костра, культурно делали вид, что ничего не слышат. Многие решили спустить излишек накопившейся энергии в традиционных играх в войнушку. На каком‑то из прошлых пробегов они сформировали два секретных воинских общества: «Вигвам» и «U‑boat 13» . В любой момент, как только звучал заранее обговоренный сигнал, толпа субмарины налетала на какого‑нибудь несчастного партизана из «Вигвама», погребая его под грудой тел. Другие «Вигвамщики» должны были спешить товарищу на выручку, присоединяясь к куча‑мала. Это выглядело как борьба за бесхозный мяч между «Чикагскими Медведями» и «Мясниками из Грин‑Бэй», за тем лишь исключением, что у Бейсс Лейк в куче барахталось от пятидесяти до шестидесяти человеческих тел. Помню, как я увидел Пыха, весившего около 225 фунтов… Он рванул, как заправский спринтер на 20 ярдов, нырнув головой в орущую на все голоса груду, держа в каждой руке по банке с пивом. Удивительно, но никаких травм, ранений или переломов во время «войнушек» почему‑то не случалось. «Отверженные» — далеко не накаченные спортсмены, в том смысле, что никто из них на почте почтальоном не служил и тяжеленных сумок не таскал. Но почти все они не теряют хорошую форму, хотя не работают над этим специально: сам образ жизни освобождает их от необходимости тренироваться. Любая работа, за которую им платят, означает приличную физическую нагрузку, если же они не работают, то заправляются гамбургерами, пончиками и всем чем угодно, что только удается выклянчить. Многие распухли от пива, но такая отечность не имеет ничего общего со стильным ожирением тех, кто проводит время за письменным столом, покуривая план. Немногие толстые Ангелы сложением своим больше напоминают пивные бочки, нежели пластиковые баллоны с водой.

Есть и те, кто заявляет, будто «отверженным» еда вообще не нужна, потому что они подзаряжаются энергией от таблеток или капсул стимуляторов типа амфетамина. Но это несколько заумно и притянуто за уши. Замена одного на другое не работает — и это скажет тебе любой, кто когда‑либо их пробовал. Подобные наркотики стимулируют латентную энергию, но они бесполезны и слабы, если тебя и так прет выше крыши. Если перебрать на пустой желудок, может приключиться своего рода нервный ступор, сопровождаемый повышенной утомляемостью, депрессией, ознобами и активным потоотделением. Ангелы свободно шуруют на черном рынке, и, если бы любые колеса и в самом деле работали как заменитель пищи, они использовали бы их тоннами, потому что это значительно упростило бы им жизнь. На самом деле они едят и кормятся везде, где только подворачивается такая возможность. Для них готовят подружки, официантки дают им в кредит в грязных закусочных, и, кроме того, всегда есть женатые персонажи, чьи жены не отказываются накормить пятерых или шестерых братков в любое время суток. Согласно кодексу чести, ни один Ангел не может кинуть другого. Голодного outlaw всегда накормит один из тех, у кого есть еда… а если голяк повсюду, команда фуражиров взломает супермаркет и украдет все, что только сможет унести. Мало кто из служащих магазина рискнет остановить опасных хулиганов, рванувших к выходу с двумя упаковками ветчины и тремя квартами молока.

«Отверженные» не оправдываются, когда речь идет о краже еды, даже если это и задевает их гордость. Они пытаются внушить себе, что так поступать не следует, но, уж когда им приспичит, они не трусят. Пока один из них сгребает ветчину или бифштексы, другой устраивает скандал, чтобы отвлечь на себя внимание продавцов. Третий набивает рюкзак банками и овощами на другом конце магазина… и одновременно они скипают через разные выходы. Ничего сложного. Все, что требуется в таком случае — наглость, устрашающая внешность и грубое пренебрежение ко всему, о чем только могут подумать соседи. Что касается полиции, то к тому времени, когда она примчится на место преступления, еда уже будет приготовлена за двадцать кварталов от слегка распотрошенного супермаркета.

«Отверженные» не столь разговорчивы, когда речь заходит о силе и слабости мира, в котором они существуют, но инстинкты прекрасно компенсируют их косноязычие. Из собственного опыта они знают, что за совершение одних преступлений наказание следует в обязательном порядке, а за совершение других — нет. Ангел Ада, решивший позвонить в другой город из телефона‑автомата, например, заплатит за первые три минуты, подтвердит сигнал оператора, когда оплаченное время разговора будет заканчиваться, и будет говорить столько, сколько захочет. Когда он, наконец, повесит трубку, оператор скажет ему, сколько монет надо положить в черный ящик… но вместо того чтобы заплатить, Ангел заржет, грязно выругается в трубку и отчалит. В отличие от нормального работяги‑американца, выходца из среднего класса, у мотоциклиста‑outlaw нет никаких имущественных прав и капиталовложений в Системе, представителем которой является голос телефонного оператора. Полностью понятие ценностей этой Системы к нему неприменимы. Ему просто на них насрать, а еще он понимает, что телефонная компания поймать его не в силах. Так что он положит трубку, обматерит оператора и спокойно уберется восвояси, чтобы где‑нибудь на радостях выпасть в осадок.

 

16

 

 

«Психопат, как ребенок, не может отложить на потом всю прелесть получения удовольствия; и эта особенность — одна из основных, универсальных черт характера психопата. Он не в состоянии ждать сексуального удовлетворения, когда достижению согласия между партнерами должна предшествовать охота на зверя, и лишь потом его убийство: психопат должен насиловать. Он не способен ждать постепенного роста своего престижа в обществе: эгоистические амбиции заставляют его прорываться на страницы газет с помощью дерзких представлений и выходок. Красной нитью в истории любого психопата проходит господство этого механизма получения немедленного удовлетворения. Этим объясняется не только его поведение, но также и жестокость всех его поступков»

(Роберт Линднер, Бунтарь без Причины).

 

На пробеге удалбливаются все. По мере того как время шло к полуночи, лагерь Уиллоу Кав все больше походил на дурдом. Люди с затуманенным взором забредали в озеро и усаживались прямо в воду. Остальные падали на землю около мотоциклов или выкрикивали бессмысленные ругательства в адрес друзей, которых они уже не узнавали. Чтобы не пропасть в этом броуновском движении вокруг костра, я неторопливо пошел к своей машине, которую пламя уже практически не освещало, и присоединился к компании «Цыганского Жулья». Они все еще скромно жались в сторонке, предоставляя Ангелам возможность самим заправлять всем шоу.

Судя по настроению, Хатч, их оратор, был не прочь пофилософствовать, и ему очень хотелось толкнуть речь. Просто о том, в чем смысл всей этой чертовщины, устроенной вокруг мотоциклетных банд… Он не утверждал, что знает всю подоплеку поднятой шумихи, но буквально умирал от желания копнуть поглубже и пошире.

«На самом деле мы не так уж плохи, — сказал он. — Но и хорошими нас никак нельзя назвать. Черт, я даже не знаю. Иногда мне нравится эта тусовка, а иногда — нет. Но газеты по‑настоящему выводят меня из себя. Мне наплевать, если они называют нас подонками, и все в таком роде, но знаешь что? Даже когда мы учиняем какую‑нибудь настоящую хуйню, они все равно это перевирают. Читаю я этот бред, и сам себя не узнаю. Дьявол, да нам, наверное, следует надрать тебе задницу только за то, что ты — репортер».

Остальные рассмеялись, но до меня вдруг дошло, что это же замечание позже может вызвать совершенно другую реакцию, когда выпитое окончательно ударит им в голову. Но до сих пор сохранялось ощущение, что, если бы «отверженные» действительно не желали видеть представителей прессы, они бы выпиздили меня из лагеря гораздо раньше. Незадолго до наступления темноты Тайни завернул двух кинооператоров, утверждавших, что они из C.B.S. Вскоре после этого он предупредил меня, чтобы я засунул свой магнитофон куда подальше. Тайни пообещал бросить мое орудие труда в огонь, если только увидит, что я нажимаю на свои любимые кнопочки. За исключением особых или заранее обговоренных случаев, большинство Ангелов с подозрением относятся к тому, что их фотографируют или записывают на магнитофон. Обычный разговор с человеком, у которого в руках записная книжка, тоже им не по душе. Сделанные журналистами магнитофонные записи и киносъемки считаются особо опасными, потому что невозможно потом отрицать зафиксированное на пленке. Такое отношение сохраняется и в мирных ситуациях, когда нет и тени напрягов: случайно попавший на тусовку фотограф может заснять человека на месте еще не совершенного преступления. Ангел, арестованный в Окленде по подозрению в непредумышленном убийстве, может всегда найти свидетеля, который клятвенно подтвердит, что обвиняемый той ночью находился в Сан‑Франциско. Но он пропал, если в какой‑нибудь газете есть его фото, на котором он разговаривает с жертвой за десять минут до начала драки, закончившейся смертью собеседника. Магнитофонные записи также могут оказаться изобличающими, особенно если один из «отверженных» будет совершенно взвинчен под действием алкоголя или наркотиков и начнет хвастаться тем, что сенатор Мерфи называет «надругательством над общественными приличиями». Однажды именно так и произошло.

Как‑то раз Баргер взял у репортера пленку трехчасового интервью и тщательно ее прослушал, стирая все, что, по его мнению, могло быть использовано против Ангелов. Тогда он и распорядился, чтобы никто не давал интервью без его ведома.

«Жулье», тем не менее, проигнорировало заявление Баргера, и в то время они были озабочены поисками любого умеющего хорошо слушать журналиста, который помог бы им повыше подняться по лестнице клубной иерархии. Хатч — приятный малый, ростом 6,2 фута, с густыми светлыми волосами. При виде его лица любая студия Артура Мюррея тут же бросилась бы подписывать с ним контракт. Время от времени он работает чернорабочим, но лишь для того чтобы иметь возможность потом получать пособие по безработице согласно системе, известной среди outlaws как «Клуб 52‑26». В свои двадцать семь он особенно не утруждает себя изучением рынка труда, работая только в случае крайней необходимости. Когда я навестил его несколько недель спустя после пробега в квартире его родителей, в процветающем жилом квартале Сан‑Франциско, он высказывался об «отверженных» довольно объективно, но почему‑то с некоторой ленцой. И такое отношение плохо вязалось с его стремлением добиться более детального и более положительного освещения деятельности клуба прессой. Тогда я лишь смутно осознавал это, но через некоторое время врубился, что, если бы «отверженным» когда‑либо пришлось последовательно выбирать между негативным паблисити, построенном на субъективизме масс‑медиа, или отсутствием паблисити как такового, они, не раздумывая, выбрали бы первое.

К нашему разговору с Хатчем присоединился и другой член «Цыганского Жулья». Он представился как Бруно, или Харпо (harpoon — на сленге означает шприц для подкожных иньекций — прим.перев.), или кем‑то в этом роде, и протянул мне одну из своих визиток. Многие «отверженные» носят с собой бизнес‑карточки, и дизайн некоторых из них весьма детально продуман. Френчи из Фриско таскает с собой блестящие черные визитки с серебряными буквами. Идея обзавестись карточками родилась, когда Ангелы из Фриско, стеная по поводу их гнилого имиджа, решили завоевать симпатии публики, оказывая помощь любому попавшему в беду автомобилисту, который только попадался им на пути, а потом оставляли ему визитку, на одной стороне которой было написано: «Вам помог член Ангелов Ада, Фриско», а на другой — «Когда мы поступаем правильно, никто и не вспоминает об этом. Когда мы поступаем неправильно, все помнят об этом». Это было, конечно, не столь классно, как, например, оставить на память серебряную пулю или какую‑нибудь хромированную хреновину от мотоцикла, но они чувствовали, что лучше так, чем вообще никак. В течение нескольких лет у Ангелов Фриско любимым делом было демонстрировать свои познания в механике любому автомобилисту, у которого возникали проблемы. Но это было еще до того, как завертелась рулетка раскрутки паблисити. Сейчас такое самаритянское поведение было бы слишком рискованно.

Представьте себе реакцию положительного и важного коммивояжера средних лет, путешествующего со своей супругой и двумя детьми в семейном «мустанге» по какому‑то отдаленному отрезку хайвея 101. Что‑то залязгало в моторе, и он съехал на обочину и вылез посмотреть, в чем, собственно, дело. Неожиданно он слышит рев приближающихся мотоциклов. Около десятка Ангелов Ада останавливаются, слезают с мотоциклов и идут по направлению к нему. Быстро соображая, что к чему, он выдергивает oil dipstick из своего двигателя и начинает материть приближающихся громил. Его жена, объятая ужасом, опрометью выскакивает из машины и бежит к ближайшему кукурузному полю, скользя между зелеными сочными стеблями, словно ящерица. Дети наложили в штаны, мужика как следует отметелили, а через несколько мгновений подъезжает машина дорожного патруля. «Отверженных» заметают под залог в три тысячи долларов в совокупности за избиение и попытку изнасилования. Неделю спустя все выясняется, все обвинения сняты, а мужик извиняется… но каждый Ангел стал беднее на триста долларов, и эти «карточки вежливости» в следующей раз будут оставлены дома. «Отверженные» все еще носят визитки, но только не те, которые они оставляли пострадавшим на хайвеях. На большинстве визиток изображаются только клубные эмблемы, имя или погоняло члена клуба и знак «1%» если нужно. Ни у кого на карточках нет ни адресов, ни телефонных номеров. Их иногда пишут на оборотной стороне, но и адреса, и телефоны меняются так часто, что их можно считать недействительными. На большинстве оказавшихся у меня карточек значились три или четыре телефонных номера, но почти все они были отключены за неуплату.

Почему‑то у меня не осталось визитки Бруно (или Харпо), но я запомнил его, потому что он спер у меня целую банку пива. Я не мог поверить в это, так как он из кожи вон лез, дабы удостовериться, что у меня сложилось самое правильное впечатление о «Цыганском Жулье». То и дело мы ставили свое пиво на багажник машины, на который облокачивались. Непосредственно перед его уходом я открыл новую банку, поставил ее на багажник и увидел, как Бруно‑Харпо ловко подменил ее своей, уже пустой. Когда я намекнул об этом Хатчу, тот пожал плечами и сказал: «Это, скорее всего, просто привычка, один из тех трюков, которому ты научился, пьянствуя в баре, будучи уже на мели».

Подобные привычки широко распространены в среде outlaws. «Отверженные» могут быть очень дружелюбны по отношению к чужакам, но не все они считают, что дружба равнозначна взаимному доверию. Кто‑то будет красть бессознательно, в силу врожденной дурной привычки или из‑за крайней нужды, тогда как остальные будут делать все возможное, чтобы оградить наивного чужака от слишком нечистых на руку братков. Вороватых райдеров никто не жалеет, но никто их и не осуждает, за ними только бдительно следят. <За год относительно спокойных отношений с Ангелами у меня украли только две вещи: доклад Линча и тяжелый, классического вида итальянский нож с выкидным лезвием. Он всегда лежал на моем камине, и я вскрывал им свою корреспонденцию.>

Один Ангел, очутившись впервые в доме незнакомого ему человека, отправился принять ванну. Там он порылся в аптечке, нашел пузырек с оранжевыми таблетками, похожими на декседрин, и моментально их проглотил. Позже, когда Ангел почувствовал себя хреново, он робко спросил хозяина о таблетках — дескать, не ошибся ли он, те ли это колеса. Оказалось, что он принял немыслимую дозу кортизона — лекарства, которым успешно лечат артрит, но, которое вызывает довольно странные побочные явления. Кроме того, точно реакция организма на кортизон не установлена. Хозяин съеденных таблеток отнюдь не обрадовался такому повороту дела и заявил Ангелу, что, скорее всего, кожа его покроется здоровенными фурункулами и кровоточащими нарывами, и агония Ангела будет длиться несколько недель.

Услышав это, outlaw в панике ретировался и залег в очередную подвернувшуюся койку. Фурункулы так никогда и не появились, но он говорил, что примерно десять дней чувствовал себя больным, слабым и «совершенно никаким». Когда Ангел пришел в себя, он заявил, что из случившегося с ним сделал соответствующие выводы: теперь он может совершенно не волноваться относительно тех таблеток, которыми он закидывается, потому что его организм вынесет любую проглоченную им дрянь.

Итак, мою банку пива нагло стырили, и мне пришлось тащиться через всю поляну за другой. К тому времени всем в лагере, кто еще держался на ногах и тусовался вокруг костра, открылась страшная и горькая правда: гора пива почти полностью испарилась. Приказала долго жить. Не пройдет и часа, как байкеры, не позаботившиеся заблаговременно о заначках и тайниках, начнут мучиться нестерпимой жаждой. И вот тут‑то могут возникнуть всякого рода неприятности… Вот почему Ангелы, успевшие кое‑что заныкать и запрятать в укромных местах, громче всех кричали, что пришло время послать гонцов за пивом. Иначе им пришлось бы либо делиться своим припрятанным богатством, либо драться. Некоторые были слишком обкурены и обдолбаны, чтобы их волновала судьба пива, но костяк примерно из пятидесяти пьяниц, намеревавшихся колобродить всю ночь, организовал рабочий процесс сбора денег. Вообще‑то жизнь в лагере была уже дезорганизована. Баргер затерялся где‑то среди деревьев, и последняя надежда была на тех, кто еще толкался возле огня.

Тот факт, что все магазины в Бейсс Лейк были закрыты, не имел никакого значения. Тайни сказал, что у него есть «друг», который держит лавку вниз по хайвею. Он откроет магазин в любой час ночи, если кто‑то подойдет к черному ходу и постучит в окно его спальни. Я внимательно слушал, потому что уже понял, кому придется отправляться за живительным продуктом. Полиция не позволила бы никому из Ангелов покинуть лагерь, а из всех не‑Ангелов здесь были только я и один молодой парень, который забрел сюда раньше и никак не мог сообразить, как же теперь выбраться отсюда и добраться до дома. Пока он не заявил во всеуслышание, что не имеет к пробегу никакого отношения, все еще думали, что он чей‑то друг, но на поверку вышло, что парень оказался «зайцем». Никто особо и не трепыхался, чтобы помочь ему выбраться из лагеря, но мальчик настаивал, что ему надо обязательно встретиться с какими‑то друзьями, искавшими его на хайвее. Буквально на секунду он оказался рядом с Тайни у костра, и контраст был крышесносящим. Аккуратно подстриженный, чистенький паренек лет шестнадцати, в белой майке и спецовке, вдыхающий горный воздух в компании огромного порочного волосатого изгоя, познавшего все мыслимые и немыслимые виды разврата и носящего на своей куртке нашивку: «Дорога в рай для меня закрыта, ибо я уже отмотал свой срок в аду». Стоя рядом, они выглядели, словно фигуры на некой зловещей картине, словно портрет человекообразного животного, противостоящего самому себе в Судный день… как если бы из яйца с двойным желтком вылупились и цыпленок, и антилопа гну.

Тайни мог бы стать хорошим репортером или агентом какого‑нибудь актера. Он очень контактен, он всегда в курсе всего происходящего, и к нему стекается отовсюду самая свежая и самая секретная информация. Он — закоренелый, неисправимый говорун по телефону. Связаться с другим городом по телефону — для него плевое дело. В Окленде у него есть несколько телефонов‑автоматов, в будках которых он принимает важные звонки из Бостона, Провиденса, Нью‑Йорка, Филадельфии и бог его знает еще откуда. Он действует, как настоящий рецидивист, всегда трезво оценивая свои поступки, взвешивая все шансы и возможности. Если он сидит в баре, то обязательно лицом к двери. Пока остальные Ангелы пьют и несут всякую околесицу, Тайни размышляет о встречах, которые почему‑либо сорвались, об акциях, о которых ему почему‑то не сообщили, о тех пока неизвестных последствиях каких‑либо действий, которые придется расхлебывать в любую секунду. Он — шести с половиной футов ростом, и его вес колеблется от 250 до 270 фунтов, находясь в прямой зависимости от состояния его психики на данный момент. А его психика и ум настолько подвижны, что Тайни, пожалуй, не только один из наиболее опасных Ангелов, но и самый большой юморист среди них. Другие быстро распаляются и лезут в драку, но не причиняют и половины того вреда, который может причинить Тайни. Он калечит людей, и, когда окончательно теряет над собой контроль, его огромное тело превращается в смертоносное оружие. Трудно сказать, какая роль ему была бы отведена в Великом Обществе.

…Пока парни скидывались на пиво, между деревьями замаячил свет фар приближающейся тачки. После десяти часов подъехало еще несколько байков, но это был первый автомобиль, и его появление вызвало переполох и привлекло всеобщее внимание. Сенсация оказалась Гнусным Филом, бывшим президентом отделения во Фриско, объяснившим, что он спрятал на хайвее пятнадцатилетнюю девочку и нужно помочь провести ее через полицейский кордон.

Это определило дальнейший ход событий. Было решено осуществить всю операцию за один раз. Мы с Филом должны отправиться за пивом, попытаться по пути вывезти прибившегося к байкерам парня и подбросить Пита и Пыха до того места в лесу, где они найдут спрятанную девушку. Вообще‑то вид у Гнусного Фила был такой, что язык просто не поворачивался назвать его «гнусным». Он был одет в широкие брюки, белую рубашку и голубой кашемировый свитер. Ему, по его собственным словам, пришлось здорово поднапрячься, чтобы пробраться в лагерь: копы ни за что не хотели верить, что он — из Ангелов. Скорее он смахивал больше на копа на отдыхе или, может быть, на мускулистого вышибалу из какого‑нибудь клуба на Бульваре Сансет. Его машина, новый белый «шевроле импала», тоже довольно диковато смотрелась в таком месте, как и его прикид.

Примерно в пятидесяти ярдах до хайвея Фил показал, где пряталась девушка. Двое Ангелов вышли и углубились в лес, чтобы забрать ее. Мы поехали дальше по тропе до полицейского заграждения. Здесь стояло три машины, и тусовалось по меньшей мере десять копов, со светловолосым капитаном дорожного патруля во главе. Наш заяц сидел на заднем сиденье, и как только копы начали спрашивать нас, за каким собственно хреном мы сюда пожаловали, подъехала еще одна тачка, и мальчик закричал: «Это они! Они!». Я замахал рукой и загудел, машина остановилась, мальчик выскочил наружу, и через несколько секунд его и след простыл. Полиция сообразила, что она прохлопала что‑то, непосредственно касающееся ее обязанностей.

— Говоришь, этот паренек все это время был там? — спросил один. — Его не избили? Что там вообще происходит?

— Да ничего, — сказал я. — Скучно там. Поезжайте и посмотрите сами. Вот удивитесь‑то!

Капитан, мусоливший мои фальшивые журналистские удостоверения, заявил, что уехать мы не можем. За этим заявлением последовал долгий спор о свободе прессы, о правах гражданина США на покупку пива в любое время суток. Был затронут вопрос и о том, что, если нас завернут, Ангелы сами навострят лыжи за любимым напитком.

— И где вы собираетесь его купить? — спросил капитан. — Все точки закрыты.

— Мы отъедем так далеко, как только сможем, — ответил я. — Времени навалом.

Они тихонько и быстро посовещались между собой, и разрешили нам проехать. Конечно же, они думали, что нам придется промчаться шестьдесят миль по направлению к Мадере, и поискать там открытый бар. Как только мы тронулись, один из копов улыбнулся и произнес: «Счастливого пути, ребята!».

Через десять минут мы вроде бы припарковались рядом с продовольственным магазином, который вроде бы принадлежал другу Тайни, хотя в это верилось с трудом. Эта точка находилась гораздо дальше, чем он нам говорил, и выглядела гораздо больше, чем он нам ее описывал. Поэтому я несколько засомневался в правильности своего решения и подумал — а не отъехать ли мне чуть назад. И стучаться в темные окна тоже как‑то расхотелось. Но, как говорят, попытка не пытка, и я все‑таки постучал, готовясь рвануть за угол при первом же щелчке ружейного затвора. Никто не отвечал, и я постучал снова. В любую секунду я был готов услышать пронзительный, истерический вопль женщины: «Генри! Они уже здесь! О Господи, они пришли за нами! Стреляй, Генри! Стреляй!» И даже если Генри не вышибет мне мозги, он, разумеется, вызовет полицию, и нас заметут за попытку взлома и ограбления пивного магазина под покровом ночной темноты.

Наконец я услышал внутри какой‑то шорох, и вот кого‑то словно пробило на крик:

— Кто там?!

— Друг Тайни, — быстро ответил я. — Мы за пивом.

Зажегся свет, и в окне появилась дружелюбная физиономия. Вышел мужик в купальном халате и открыл магазин. Было непохоже, чтобы он злился.

— О да, старый добрый Тайни, — проговорил он. — Вот кто мастер оторваться, точно?

Я не мог с ним не согласиться, и отдал 35 баксов, собранные Ангелами у костра. Фил добавил еще пятерку, и мы уехали с восемью ящиками. Этот человек настолько уважал Тайни, что запросил только по 1,25$ за упаковку из шести банок вместо 1,50$, которые мы заплатили в другом месте. Когда мы опять подъехали к заграждению, капитан посветил фонариком в машину, и, увидев пиво, буквально охуел от удивления. Мы обернулись меньше чем за полчаса.

— Где вы пиво откопали? — спросил он.

— Там, дальше по дороге, — уклончиво ответил я.

Коп угрюмо покачал головой и дал знак пропустить нас в лагерь. Он прекрасно понимал, что мы провернули классную аферу, но до конца так и не просек, что же, собственно, произошло. Мне даже стало его немного жаль. Он стоял всю ночь на хайвее, поклявшись защищать граждан Бейсс Лейк, и те же люди, которых, безусловно, могут ограбить, — если Ангелы Ада вдруг взбесятся и моча ударит им в голову, — помогают этому хулиганью достать выпивку!

В лагере нас приветствовали аплодисментами и радостными криками. Привезенные восемь ящиков заткнули брешь в очередном пивном кризисе. Те, у кого оставались заначки, мудро решили разобраться со своими собственными запасами, а примерно около четырех утра с юга подъехала большая группа товарищей еще с несколькими ящиками. На повестке оставшейся части ночи стоял скорее вопрос о выживании, нежели о развлечении. Маго, двадцатишестилетний водитель грузовика из Окленда, остался у костра и начал подбрасывать в огонь дровишки. Кто‑то предупредил его, что не надо сжигать все сразу, за первую ночь, однако услышал в ответ: «С какого такого веника? Здесь же лес повсюду. Дров у нас — выше крыши». Маго — один из самых интересных Ангелов, потому что его сознание, похоже, обладает чудовищным иммунитетом против всех представлений и догматов жизни Америки двадцатого века. Как и большинство остальных, он был исключен из средней школы, но его тусня с дальнобойщиками приносила ему приличный доход, и вопрос денег особенно его не волновал. Маго садится за руль грузовика, только получив заказ на поездку по телефону, иногда шесть дней в неделю, иногда всего лишь один, и он утверждает, что наслаждается работой, особенно после долгого простоя. Однажды ночью в Окленде он явился в белой рубашке под своими «цветами» и, казалось, был очень доволен собой: «В первый раз за долгое время я получил сегодня достойную работу, — заявил он. — Разгружал тридцать пять тысяч фунтов мороженых цыплят, и даже одного украл. Для разнообразия кайфово заняться такой работой».

Маго — подсевший на колеса фрик, и, когда он закидывается наркотиками, его несет, он начинает тараторить и тараторить без остановки. Невзирая на свою уродливую, страхолюдную внешность, он обладает своеобразным чувством собственного достоинства, которое может быть оценено и понято, если только исходить из его собственных представлений и понятий о жизни. Его легко оскорбить, но, в отличие от некоторых Ангелов, он тонко чувствует, когда это получается случайно и когда оскорбляют специально, намеренно. Вместо того чтобы мордовать не понравившихся ему людей, — как это делает Толстый Фредди, мощно сложенный мексиканец, специалист отделения Окленда по рукопашному бою, — Маго демонстративно повернется к ним спиной. В его взглядах на жизнь чувствуется некая мораль, скорее инстинктивная или врожденная, а не приобретенная. Он — поразительно честный человек, и хотя в основном его речь производит довольно странное впечатление своей беспорядочностью, в ней то и дело проскальзывают живые импровизации с фрагментами размышлений в духе примитивного христианства и сильной дозой учения Дарвина. Именно Маго начал Портервилльский бунт в 1963 году. И именно он, согласно сообщениям в журналах, безжалостно избил в кабаке какого‑то старика. Сам Маго выдвигал свою версию случившегося:

«Я сидел там, в самом конце подковообразной стойки, спокойно пил пиво и занимался своими делами, когда подошел этот старый ублюдок, схватил мою кружку и выплеснул ее содержимое мне в лицо. „Какого черта!“ — заорал я, и быстро поднялся. „Ух‑ох, — сказал чувак. — Я ошибся“. Я дал ему правой тумака, и он оступился. Затем я врезал ему еще раз, он свалился, и я добил его еще одним пинком. Старый козел так и остался валяться на полу. Вот и все. Черт, а что бы ты сделал, если бы какой‑то сукин сын плеснул тебе в лицо пиво?».

Однажды ночью в Окленде Маго и я завели долгую беседу об оружии. Я ожидал услышать обычную чушь о пулях «дум‑дум», «перестрелках» и «клевых чуваках с пушками», но Маго говорил так, словно он — кандидат в Олимпийскую команду стрелков. Когда я случайно упомянул о мишенях в человеческий рост, он рявкнул: «Только не говори мне о стрельбе по людям. Я говорю о спичечных головках». Он так и поступал. Маго стрелял из револьвера, Люгера.22, дорогой, длинноствольной пушки, с такой математической точностью, которая не снилась ни одному самому крутому урелу. И в те дни, когда он не работал, Маго отправлялся на свалку и пытался отстрелить спичкам головки. «Это чертовски трудно, — заметил он. — Но иногда я попадаю прямо так точно, что зажигаю эту спичку».

Маго более самостоятелен, нежели большинство Ангелов. Он один из немногих, кто совершенно спокойно могут назвать свое настоящее имя. Он женат на спокойной, вполне зрелой девушке по имени Линн, но редко берет ее на вечеринки Ангелов, которые могут обернуться беспределом. Обычно он приходит один, и не очень‑то разговорчив, пока не решит закинуться колесами. А вот тогда он начинает нести околесицу в духе Лорда Бакли.

В Бейсс Лейк он следил за костром с рвением человека, который ест бенни, как попкорн. Языки пламени отражались в стеклах его очков и бликовали на нацистском шлеме. Чуть раньше тем утром он обрезал свои «левайсы» охотничьим ножом на уровне колен, обнажив свои толстые ноги примерно на десять дюймов, перед тем как они снова исчезли в черных мотоциклетных сапогах. Продукт, полученный в результате этой операции, выглядел как весьма непристойное издевательство над шортами фасона «Бермуды».

Незадолго до рассвета я стоял у костра, и услышал, как Маго делает одно из своих классических заявлений. Он разговаривал с двумя другими Ангелами и девушкой, пытаясь убедить их в необходимости учинить оргию: «Давайте‑ка вчетвером уединимся в кустарнике, — сказал он. — Мы дунем немного дури, упыхаемся в жопу и не почувствуем никакой блядской головной боли… и если она захочет дать нам с ней порезвиться, почему бы и нет?». Маго выждал немного, но ответа не последовало, и тогда он продолжал: «Ты же Ангел, что, не так? Я никогда тебя не мудохал, а? Никогда тебя не подставлял. Так в чем проблема? Давай пойдем в кусты и дунем дури. Она — женщина Ангелов. Черт, да она разведется на групповуху».

Произнеся эту тираду и не дождавшись ответной реакции, Маго, не сходя с места и лишь повернувшись боком, помочился в костер. Раздалось громкое шипение, несколько тлеющих углей почернели. Вонь заставила людей убраться прочь. Наверное, он расценивал свой поступок как соответствующий сигнал, плотский, чувственный жест, призывающий отбросить прочь все предрассудки. Но на самом деле добился он одного: запорол свое пламенное выступление. Ангелу, чью женщину разводили, подобная ситуация была совершенно не по нраву, а глупое и бессмысленное потакание Маго позывам его мочевого пузыря послужило отличным оправданием ухода всей компании. Они убрались от него подальше, сославшись на необходимость поиска позиции строго по ветру.

Чуть позже, по другую сторону костра, буквально в двух шагах от меня, я услышал разговор двух Ангелов. Они сидели на земле, облокотившись об один из мотоциклов, и беседовали очень серьезно, передавая друг другу косяк. Я немного послушал, повернувшись к ним спиной, но из всего разговора мне удалось четко расслышать одно весьма выразительное предложение: «Старый, я отдал бы всю дурь на свете, чтобы избавиться от всего этого хлама в моей голове». Я быстро смотался, надеясь, что меня не узнали.

У своей машины я обнаружил несколько людей, шарящих на заднем сиденье в поисках пива. Они пропадали некоторое время в лесу и не знали, что прибыла очередная партия живительной влаги. Среди них был непостижимый и загадочный Рэй, президент отделения во Фресно. Даже сами Ангелы не в состоянии понять Рэя. Он слишком дружелюбен с чужаками, представляется исключительно официально и всегда жмет руку. В его внешности нет ничего пугающего, за исключением его параметров — рост около 6,3 фута и вес около двухсот фунтов. Его светлые волосы по Ангельским стандартам подстрижены коротко, а его лицо пышет здоровьем и приветливостью, словно он — тип с обложки настольной книги бойскаутов. Некоторые «отверженные» называют его мажором, подразумевая, что его отношения с Ангелами скорее дилетантские и не определяются его отчаянным положением в обществе. Вполне возможно, что так оно и есть. Рэй производит впечатление человека, у которого всегда есть выбор, и другие предполагают, что он, в конце концов, выйдет из игры и в будущем променяет дело Ангелов на что‑то совсем другое. Начнет вкалывать в поте лица или навечно застрянет на замасленном ремонтном пункте где‑нибудь на автогонках. Рэю двадцать пять лет, и ему нравится быть Ангелом, но идейным его не признают — и из‑за этого он словно кость в горле тех «отверженных», которые не питают никаких иллюзий относительно собственного права выбора. Если Рэю придется переехать в Окленд, он будет вынужден показать по‑настоящему дьявольский класс, перед тем как его примут в отделение Баргера: принародно избить легавого или изнасиловать официантку на стойке ее собственной забегаловки. Только после того как он спалит за собой все мосты в мир «цивилов», его примут с распростертыми объятиями в легион проклятых.

Но Рэй вполне доволен своим пребыванием во Фресно, где он устраивает дикие и разнузданные вечеринки и способствует процветающей торговле мотоциклами. Он — такой фантастический энтузиаст байков, что Ангелы не только из Лос‑Анджелеса, но и из Бэй Эреа используют его в качестве своеобразной расчетной палаты. Рэй постоянно путешествует, и всегда на своем «борове». На один уик‑энд он может оказаться в баре «Блю Блейзес» в Фонтане, вписываясь в какую‑нибудь акцию в Берду, а на следующий день — появиться в Люао или клубе «Синнерз» в Окленде… охотно давая советы, пожимая руки и пытаясь организовать вечеринку. В разгар борьбы за гражданские права в Алабаме Рэй прогнал на своем байке аж до Селмы — не для того чтобы принять участие в марше, а просто поглазеть, что там происходит. «Я думал, что, может, они, эти ниггеры, совсем там от рук отбились, — объяснял он с улыбкой. — Так что я просто поехал на них посмотреть и себя показать».

Когда Рэй встретил Билла Мюррея в Фонтане и узнал, что тот пишет статью для The Saturday Evening Post, то пригласил его во Фресно, дав особые инструкции, как с ним связаться. «Когда ты доберешься до города, — сказал он, — езжай по Блэкстоун Авеню, пока не найдешь стадион Рэтклифф. Спроси меня на заправочной станции через улицу. Иногда меня трудно найти, но они все знают, где я нахожусь».

Но что‑то неожиданно сорвалось, и Мюррей провел половину дня, тщетно следуя указаниям Ангела: все координаты оказались липой, потому что Рэй принял Мюррея за копа. На этот раз Ангела подвела его безошибочная интуиция, помогавшая всегда разбираться в людях. Тем не менее, Мюррей умудрился обнаружить дом, где Ангелы из Фресно недавно устраивали вечеринку. Это произвело на него такое неизгладимое впечатление, что журналист быстро покинул город. Вот как образом Мюррей описывает увиденное:

"Дом находился на расстоянии ста или двухсот ярдов от Блэкстоун Авеню, главной дороги на север к Йосемайту. Еще один из многих подобных домов в округе, где все на одно лицо, и царит общий дух разрухи — одноэтажное, с белыми рамами, четырехкомнатное бунгало с крошечным передним двориком. И все же, пройти мимо него, не обратив внимания, было трудно. Часть изгороди была выворочена, все окна разбиты, один из замков выбит из двери, а ветки двух небольших деревьев в переднем дворике были безжалостно отломаны от стволов и по‑идиотски разбросаны по земле. Между ними, спинкой кверху, валялось выпотрошенное кресло с подлокотниками. Ручки его были отломаны, а сзади, красными чернилами, были выведены слова:

 

 


← предыдущая страница  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  следующая страница →
© 2006-2011. Компост. Если вы заблудились - карта сайта в помощь
Рейтинг@Mail.ru